Chapter Text
Ва-аах, сколько сказок нам дарит Восток!
Пусть он к героям нередко жесток
Но если два автора будут безумны -
К источникам неги прильнет эпилог!
– Сколько раз я говорил тебе, отродье шелудивой гиены, чтоб не смела сваливать его вещи вместе с остальными? Покроется паршой – кто его купит? – распахнув дверь ногой, в полутемную комнату ворвался раскрасневшийся от злости Хаким, потрясая каким-то тряпьем. – Где покрывало из верблюжьей шерсти, что я купил ему? Небось, сменяла на базаре на медовую кяту? Убью, дрянь, если прознаю! – замахнувшись плетью на сидевшую у очага Зухру, в ужасе прикрывшую руками седую, с редкими проплешинами голову, посмотрел по сторонам, выискивая среди испуганных детских лиц, со всех сторон таращивших глаза на хозяина, одно единственное, нужное ему сейчас.
Фелим скорчился, постаравшись как можно глубже вжаться в складки старой вонючей кошмы. Не вышло. Привыкнув к темноте и разглядев в углу самое светлое пятно, Хаким подошел ближе и ткнул его носком пыльного сапога.
– Вставай. За мной иди.
Мальчик на четвереньках проворно пополз вперед, но у дверей Хаким вдруг остановился, с неудовольствием оглядел его и, обернувшись к вжавшейся в пол рабыне, отрывисто бросил:
– Нет, погоди. Умой его сначала. И волосы как следует расчеши. Да не своим вшивым гребнем, а там возьми, – он мотнул головой в сторону дорожного сундука, притулившегося у стены. – Рубаха шелковая там же, пояс. Закончишь – приведешь ко мне. Я буду на площади, в меняльной лавке старого Лауза. Поняла?
Зухра поспешно закивала, подползла к ним на коленях, не смея встать. Прошамкала беззубым ртом:
– Да, господин. Все сделаю, как велите.
Взяла Фелима за руку – маленькая детская кисть целиком утонула в сморщенной старушечьей ладони.
– И шевелись живей, если снова не хочешь плети.
Хлопнув дверью, он вышел из комнаты без окон, больше похожей на сарай, чем на человеческое жилье, куда запирал на ночь своих малолетних невольников. Фелим исподлобья посмотрел на старуху. Она всегда казалась ему куда страшней, чем гуль: редкие седые волосы кое-как заплетены в косы, на концах которых позвякивали потемневшие от времени амулеты. Кривая, без единого целого зуба. И шепчет. Днями напролет что-то шепчет, поглядывая единственным зрячим глазом в угол, где он сидел, завернувшись в то самое старое верблюжье покрывало, что однажды вечером бросил ему на голову хозяин. Наверняка порчу наводит, что же еще?
Зухра усадила его у огня, достала из стенной ниши большую глиняную миску и, взяв кувшин, пошла к выходу. У дверей остановилась и сказала, накидывая на голову выцветший от времени платок:
– Что смотришь? Раздевайся.
Зябко перебрав босыми ногами по полу, Фелим потянул через голову рубаху и сел еще ближе к огню, привычно дожидаясь, пока вернется старая рабыня. Начнет лить ему из кувшина на грудь и спину ледяную воду, размазывая грязь, скрюченными пальцами больно дергать, трогать стыдное, а потом, обсыпав голову рисовой мукой, расчесывать волосы, стараясь хоть немного привести в порядок жалкие слипшиеся пряди. Другие мальчики, подобравшись ближе, будут потешаться над ним, хихикать, обзывая шепотом дохляком и сушеной крысой, бросать в него, пока не смотрит Зухра, выковыренные из растрескавшегося глинобитного пола камешки, стараясь попасть в лицо и низ живота.
А она все будет бормотать, гремя кувшином, с ворчливым удивлением оглядывая тщедушное детское тельце – кому нужен такой жалкий раб? Совсем заморыш – маленький, тощий, с тонкими, как у цапли, костями. Не будет в нем ни выносливости, ни силы, даже когда вырастет. Если доживет, конечно. Только и есть диковинного – внешность: бледная, полупрозрачная кожа, пронизанная голубыми жилками, глаза словно нишапурская бирюза, да цвет волос. Вот это точно редкость – так уж редкость: невесомые пряди цвета сжатой соломы легко рассыпаются под пальцами, дунешь – в миг взмывают иволгиным крылом вокруг худенькой шеи. Чуть повзрослеет, да если обучить как следует – глядишь, от желающих отбоя не будет: заполучить такое чудо, чтоб с баснословной выгодой продать какому-нибудь скучающему вельможе, а тот, исполненный притворно-бескорыстных помыслов, сможет поднести забавную диковинку повелителю своей вселенной, затиснутой Всевышним в какой-нибудь узкой долине между горами и бескрайней пустыней, что длится до скончания мира.
Вот только сейчас уж больно слабенький да тощий. Как мышонок. Может – Аллах милостив и милосерден – и не выживет. Оно и к лучшему тогда будет.
Зухра вернулась, держа обеими руками объемистый кувшин. Грохнула его на пол возле очага, задев край миски – глина жалобно звякнула, тонкий осколок отлетел и вдруг пребольно вонзился мальчику в ступню, прямо на глазах превращаясь в сердитого пузатого шмеля.
Фелим вздрогнул и, дернув укушенной ногой, проснулся.
Поморщившись, почесал отчаянно зудящую кожу – место укуса быстро наливалось волдырем. Спрятал босые ноги под край халата. Зевнув, приподнялся на локте, оглядываясь по сторонам еще затуманенными после обморочного дневного сна глазами.
Жарко по-прежнему. Солнце, хоть и клонилось к западу, никак не хотело выпускать землю из своих горячих объятий. Весенний сад был полон звуков и запахов. Гудели шмели, тяжело качая молочно-белые чашечки цветов жасмина, во множестве усыпавшие огромный куст, на скамье под которым его и сморило. Над головой сновали стрекозы, порою сталкиваясь налету друг с другом, и тогда воздух наполнялся отчаянным треском слюдяных полупрозрачных крыльев. Скрытые молодой листвой, на разные голоса пели птицы, с шумом перепархивая с ветки на ветку, и вслед за этим на дорожку, усыпанную розовым морским песком, который специально привозили в мешках из невообразимого далека, с берегов омывающего Индию жаркого моря, беззвучно опускались их крохотные разноцветные перышки.
Фелим сладко потянулся всем телом, потер кулаком глаза.
Надо же, какое приснилось. Вспомнилось, хотя и так никогда и не уходило далеко. Нет-нет, да и выныривало из глубин памяти, поражая его самого отчетливыми яркими подробностями, которым следовало бы давным-давно потускнеть под бременем прожитого и пережитого после.
Хаким был первым.
После Хакима был Рустам.
Потом Хасан – у него Фелим прожил чуть не полгода. Тот привез его в Дамаск и все артачился, боясь продешевить. Раз за разом отвергал самые выгодные, самые соблазнительные предложения о покупке чужедальней золотоволосой диковинки. Дождался, наконец – подцепил какую-то заразу во время очередной поездки к кочевникам за новой партией товара. Начал заживо гнить: кожа покрылась нарывами и язвами, постепенно стали отваливаться пальцы. Тут уж стало не до выгод: Хасан распродал всех своих рабов, покуда не прознали про его несчастье, а сам засобирался в Мекку просить у Аллаха милости и избавления от недуга, а коль не заслужил – хоть облегчения своих страданий.
Фелим тогда достался двум братьям – Джамилю и Джахану. Потом был, кажется, Маджид. Да, точно – у него он даже успел подружиться с одним из мальчиков-рабов. Оба говорили на одном языке и поначалу с удивлением смотрели друг на друга, чуя в этом какой-то подвох или козни шайтана.
К этому времени Фелим помнил свой настоящий дом довольно смутно. Со временем воспоминаний стало еще меньше. Иногда они внезапно приходили к нему, вспыхивали, как падающие звезды в небе теплой августовской ночью, прочерчивая в памяти болезненные, долго незаживающие царапины-следы.
Одно помнилось ему довольно хорошо: маленькое селение в горах, колодец на площади, вокруг бродят козы, куры. Он сидит в пыли и бросает в них репьи, которых насобирал по канавам целую гору и гордо сложил перед собой. Сердится – колючие соцветия слишком легки и плохо летят. В цель попадает одно из трех, а к курам так и вообще не пристает. Вокруг ползает, канюча, какой-то надоедливый мальчишка. Он младше Фелима, но ужасно нахален, и все норовит ухватить себе репьев. Брат, наверно? Видимо, брат.
Потом – провал.
Еще: между горящих домов с криками мечутся люди. Всадники – огромные, до неба – на яростно хрипящих конях сгоняют их в кучу. Мелькает лицо мамы – бусы из синего стекла на загорелой шее, белый платок, выбившиеся на лоб светлые, как у Фелима, пряди. Тогда он видел ее в последний раз. Отец, как только с улицы донесся первый крик, схватил серп и выскочил из дома, да так и не вернулся больше. Потом их всех куда-то гонят. Потом везут. А потом – тьма. Надолго. Дождь, холод, раскисшая под босыми ногами земля. Того мальчишку он видел еще пару раз, пока их не разделили в каком-то безымянном городе.
Были и еще воспоминания. Совсем мало. Вот мама стоит по колено в ручье, подоткнув подол, полощет белье. Тяжело выпрямляется, держась за поясницу. Фелим ползает по склону чуть выше, собирает ртом землянику прямо с кустиков. И вдруг поскальзывается коленками на глинистом откосе, летит вниз, к маме. Испуганно кричит, стараясь зацепиться за траву, но тщетно. Она резко оборачивается, раскидывает в стороны руки и ловит его в объятия, поднимает к самому лицу, целует, успокаивая. Гладит по взлохмаченной голове. Он несколько раз всхлипывает, но больше от неожиданности, чем от страха. Мама опускает его на землю и с тревогой смотрит на свой живот – большой, раздувшийся, как коровий бок. Прямо посередине – неровное красное пятно. Отпечаток испачканной ягодами ладони Фелима.
Тогда он, правда, звался не Фелим, а как-то иначе. Теперь уже никто не знает – как. Да и к чему? Фелим так Фелим. Пусть так и будет.