Work Text:
Люцериса Велариона привезли ночью. Под самым покровом, когда ни луны не видно, ни звезд — хоть глаз выколи.
Годы прошли, а тьма все пугала. Эймонда, насытившегося тем самым кошмаром потерянного глаза, так уж точно. В его доме всегда было светло. Ночники в каждой комнате, торшеры в спальнях, запасные лампочки и генератор. Даже запас свечей и спичек был, все нужное, лишь бы душа его была спокойна.
Тем не менее, когда на подъездной дорожке затормозила машина, ни в одном из окон не горел свет. Одна лишь теплая полоса от зажженного камина виднелась за задернутыми шторами гостиной.
— Он заснул, — Деймон говорил тихо, хотя в безопасности своих владений Эймонд был уверен. — Долгая дорога его утомила, так что не расспрашивай пока ни о чем особо. Подожди до завтра.
— Он хотя бы помнит, кто я? Ты объяснил?
Деймон кивнул и вернулся к машине, открыв дверцу и практически по пояс сунувшись внутрь. Наружу он показался через минуту, уже с грузом в виде разбуженного и дезориентированного Люцериса.
— Ну, дальше тобой займется Эймонд, — не обращая внимания на то, как втянул голову в плечи омега, Деймон вручил ему спортивную сумку и подтолкнул в спину. — А я приеду через пару дней проверить, как ты тут.
Для озабоченного ситуацией Деймон слишком быстро уселся на водительское сидение и завел мотор. Никакого прощания или слов напутствия. Прошло несколько секунд, и ни машины, ни своего дяди Эймонд уже не видел. Остались только он, Люцерис и тишина.
Решив проявить чудеса гостеприимства, Эймонд пригласил племянника войти, но у дверей заметил, что тот не сдвинулся ни на дюйм. Вместо этого Люцерис будто врос ступнями в брусчатку, плотнее закутался в большую куртку, принадлежавшую, должно быть, Деймону, и смотрел не мигая.
Прямо на Эймонда, что вызвало по спине неконтролируемую дорожку мурашек.
— Ты можешь подождать эти два дня Деймона на улице, если желаешь, — медленно проговорил он, не отводя встречного взгляда. — Но это его расстроит. Зачем ты приехал, если решил играть в упрямого осла?
Ни единый мускул не дрогнул на лице Люцериса, но первый шаг был сделан. После него и второй, и третий. Не дожидаясь увеличения скорости, Эймонд вошел внутрь к теплу и остановился посреди гостиной. Все выглядело прилично, чисто, без резких запахов — такое жилище должно было успокоить омегу.
За спиной хлопнула входная дверь. О том, что Люцерис стоит прямо за спиной, Эймонд понял по тонкому, осторожному аромату земляники.
— Можешь посидеть тут. Или, если хочешь, я сразу покажу тебе комнату.
— Комнату.
У Люцериса теперь был другой голос, хотя и детский Эймонд помнил с трудом. Разве что был уверен, что раньше племянник говорил более бойко. Тогда они оба были детьми и считали друг друга семьей, а потом вскрылось, что родства между ними почти и не было.
Время уже прилично прошло, а привычка думать «племянник» осталась.
Стараясь не нервировать Люцериса излишним вниманием, Эймонд показал ему дорогу; по лестнице на второй этаж, где первая же дверь была приоткрыта для нового жильца. Туда Эймонд не стал заходить, так как еще недавно долго проветривал, чтобы выбить свой запах и сделать комнату как можно более «стерильной».
Через открытую дверь он видел, как Люцерис мнется у кровати и не решается притронуться к стопке одеял, подушек и пледов.
— Это тебе для гнезда, — пояснил Эймонд, продолжая стоять в коридоре. — Они новые, я только сегодня распаковал. В шкафу пара чистых вещей на первое время, а в ванной есть паста и зубная щетка. Потом скажешь, что нужно докупить.
После этого Люцерис обернулся и впервые за вечер посмотрел на Эймонда осмысленно, а не загнанно.
— Спасибо. Этого… достаточно.
На секунду Эймонд уловил в омеге напротив прежнего человека, каким он должен был быть до приезда сюда. До того, как Веймонд со своей семейкой чуть не сделал его просто…
Пришлось прикусить щеку, чтобы даже мысленно не пачкать себя определением того, что пытались слепить из Люцериса.
— Принести тебе поесть или чего-нибудь выпить?
Люцерис покачал головой и многозначительно посмотрел на дверь, но не решился сам приблизиться и закрыть ее. За племянника это сделал Эймонд, когда понял, что от него больше ничего не требуется. И уточнил, что его комната находится дальше по коридору, но ночь он проведет в гостиной, после чего оставил Люцериса в покое.
Диван, хоть и был стильным и удобным, для сна не подходил совершенно. То Эймонду что-то упиралось в лопатку, то сама лопатка в ответ упиралась о что-то. На боку было твердо, на спине еще хуже — Эймонд ворочался, подбивал подушку, кутался в одеяло, хотя от камина еще шел жар, но не помогало ничего.
В итоге ему удалось урвать лишь пару часов сна до рассвета, с которым Эймонд решил больше не мучаться. В его доме теперь находился омега, еще и молодой, и в стрессе, так что дел было в предостатке. Но, как назло, завтрак приготовился быстро, а больше себя занять было нечем.
Навернув несколько кругов у двери племянника, Эймонд принял душ и уселся в гостиной перед телевизором, включив какую-то утреннюю кулинарную передачу. Пока ведущий на экране взбивал омлет, Эймонд даже успел задремать, но тут же вскочил, когда под чужой пяткой предательски скрипнула ступенька на лестнице.
— Люк, — он облегченно выдохнул. — Доброе утро. Как спалось на новом месте?
Ему не ответили, по крайней мере, словами. Вместо этого Люцерис пожал плечами и юркнул на кухню, где еще пахло яичницей и горячей выпечкой. Эймонд мысленно отсчитал минуту, после чего медленно поднялся и пошел за ним. Он старался ступать осторожно, поэтому успел посмотреть на Люцериса прежде, чем тот заметил его.
Люцерис сидел за столом, жуя и подозрительно посматривая на противоположную сторону, где стояла тарелка Эймонда. Его порция яичницы была для племянника первостепенным врагом, не иначе, и могла поджариться повторно под внимательным взглядом.
Потом появление Эймонда перестало быть секретом, и Люцерис замер прямо так, как и жевал.
— Я могу позавтракать в гостиной, если что.
Желание кивнуть на это предложение было видно невооруженным глазом — голова Люцериса уже начала наклоняться. Но потом он, должно быть, вспомнил, что дом все-таки принадлежит Эймонду.
— Нет. Не нужно… уходить.
Удовлетворившись ответом, Эймонд тут же сел за стол и принялся за свою порцию. Остаток завтрака прошел в полной тишине, нарушаемой только звуком стука вилок о тарелки. Сперва Эймонд еще подумывал спросить что-нибудь или сказать, но быстро отказался от этой идеи. Вряд ли вытягивать что-то из все еще запуганного омеги было бы благоразумно, да и испытывать судьбу Эймонд был не намерен.
Однако, у них все равно оставались несколько вопросов, которые требовали решения.
После того, как они оба доели, Эймонд забрал посуду и помыл ее. Все это время Люцерис сидел за столом и не двигался. Его заставило встать с места только предложение перейти в гостиную. Но туда Люцерис шел так, как будто просто привычно выполнял чей-то приказ.
С этим тоже нужно было работать.
— Итак, — Эймонд набрал побольше воздуха, устроившись на диване как можно дальше от Люцериса. — Сперва повторюсь, что здесь ты в безопасности, Люк. В том числе от меня, так что постарайся привыкнуть к тому, что я тоже здесь живу. И будь как дома.
Это звучало очень плохо, очень и очень, но сказанного было не воротить. Эймонд сам с себя раздраженно вздохнул и продолжил убеждать сидящего как загнанный олень Люцериса:
— Послушай, я… Деймон рассказал мне все про твою ситуацию. Я знаю, что Веймонд, — при звуке этого имени его племянник ожил и выпрямился как струна, а глаза впервые за все утро сверкнули огнем. — То, что они собирались сделать… делали — это отвратительно и ужасно. Но не все альфы живут по этим правилам, — еще один вздох и еще один полный сомнения взгляд. — Деймон не такой. Я не такой. И здесь ты под моей защитой. Мы накупим тебе кучу вещей, восстановим документы. И все будет хорошо, обещаю.
— Но я заперт здесь. Как и там.
То, как побледнел после своего замечания Люцерис, не понравилось Эймонду. Тем не менее даже краткая попытка спора была добрым знаком. Это значило, что внутри племянника, за всеми установленными в нем барьерами и запретами Веларионов, прятался прежний мальчик. Юркий и упрямый сын Рейниры, готовый лезть в драку и спорить до потери пульса за последнее пирожное на кухне.
Требовалось время, чтобы вытащить его наружу. И забота. Эймонд не был уверен, что он подходит для этого.
— Не заперт. Я не держу тебя, — тон стал жестче. — Хочешь уйти? Вперед. Твое право. Но если тебе важна безопасность и усилия людей, которые вытащили тебя из твоего ада, стоит пересилить себя и посидеть какое-то время здесь, не высовываясь.
В воцарившейся тишине он услышал, как отсчитывает время секундная стрелка на старомодных часах на тумбочке. Напротив Люцерис ерзал, а его пальцы перекручивались друг с другом, выдавая внутреннюю бурю. В короткий момент Эймонд подумал, что ему лучше уйти, что разговор исчерпан и вряд ли они до вечера перекинутся хоть словом, но тут Люцерис сделал шумный глубокий вдох и начал говорить.
Внезапно — больше трех слов за раз.
— Я сделаю все, как вы говорите. Только это не поможет. Веймонд меня все равно найдет, тогда у вас тоже будут проблемы.
— И я, и Деймон, и все те, кто участвовал в твоем спасении — мы знаем риски, Люк. Все документы и закон будут против Веймонда. Чуть-чуть времени, и Деймон закончит сборы, а ты будешь свободен, — смягчился Эймонд.
Он не знал, задержится ли надолго попытка успокоить Люцериса в его кудрявой голове, но на первое время точки были проставлены. Это позволило Эймонду заняться своими делами, пока Люцерис в предоставленном ноутбуке выбирал себе необходимые вещи. Карточка лежала у него под рукой, которую Эймонд оторвал буквально от сердца с мыслями, что необходимость звать альфу при оплате товаров только вгонит омегу в еще большую депрессию.
Поэтому, ему оставалось надеяться на благоразумие племянника.
Через полчаса Люцерис сам поднялся в его кабинет и положил на стол карточку. На секунду замер и под вопросительным взглядом виновато выпалил:
— Я заказал чуть-чуть. Извините, если сумма большая…
— Она маленькая, — прервал его Эймонд. — Мне пришло уведомление на телефон. Ты уверен, что тебе не нужно заказать что-нибудь еще?
— Нет.
Этим словом закончилось их общение в тот день.
Деймон, как и обещал, вскоре приехал; в ожидании этой встречи томился как Люцерис, так и Эймонд. Ему невыносимо было терпеть молчание, которое устроил племянник на третий день своего пребывания в доме. Порой Эймонду казалось, что того просто не существует, а редкие звуки из комнаты на втором этаже были лишь следствием невесть откуда взявшихся крыс.
Вещи, которые Люцерису привезли еще в день заказа, позволили ему практически безвылазно сидеть в спальне и выбираться из нее только ради еды. Благодаря этому в минуты забывчивости Эймонд думал, что все еще живет один. Он по привычке оставлял везде включенным свет, а потом, просыпаясь ночью и выходя за водой, находил каждую лампочку выключенной. И включал снова.
Приезд Деймона прервал их странное сосуществование. Эймонд знал, что его дядя не наносит визиты просто так, даже для проверок, поэтому уже был готов.
— Вот временные документы, — Деймон протянул папку под настороженным, но любопытным взглядом Люцериса. — Изучи их хорошенько. Теперь с медицинской помощью проще будет. Ну и мало ли что еще понадобится.
Они все неловко замерли. Деймон с папкой, Люцерис и сидевший между ними на диване Эймонд. Переведя взгляд с первого на второго, он тяжело вздохнул и взял злосчастную папку в свои руки. Внутри лежали паспорт и несколько карточек. Все, конечно, поддельное, но Эймонду стало спокойнее.
— Супер. А по Веймонду что-нибудь новое известно?
Люцерис вздрогнул, и Эймонд воспользовался этим, впихнув ему в руки его же документы, чтобы отвлечь. Заметивший это Деймон даже не сделал вид, что его не взбесила ситуация.
— Я не сижу без дела, Эймонд. Это у тебя тут приятная компания, а я пытаюсь выкурить этого ублюдка из его дыры. Сейчас к Дрифтмарку не подобраться, к поместьям его тоже, — он повернулся к Люцерису. — И когда я тебе даю документы, ты должен брать их у меня. В первую очередь, это я тебя вытащил.
Укол попал точно в цель. Прямо перед Эймондом его племянник побледнел, а потом стал практически серым. Его руки, сжимающие папку, задрожали. И тот хрупкий мир, выстроенный за пару дней, начал рушиться, даже не закрепившись.
Слез не было, но Эймонд знал, что Люцерису хочется плакать. Еще он знал, что Веймонд не переносил слез, поэтому страх был единственным, что дозволялось ему показывать. А у привычки как правило имелись сильные корни.
— Вытащил, — сухо повторил за Деймоном Эймонд. — И теперь ведешь себя, как он? Папку у тебя из рук не взяли, вот оскорбление. Твое эго альфы сильно пострадало от такой мелочи?
Губы Деймона сжались в тонкую нить; он всегда тяжело переносил подобные замечания. Проще сказать, что не переносил вовсе. Но когда следует отступить, он тоже знал. Испуганный взгляд Люцериса, его доверие и борьба за наследство того стоили.
— Ты как от матери съехал, таким наглым стал, щенок, — почти примирительно выдохнул Деймон и отпил виски.
Атмосфера стала менее гнетущей, хотя Люцерис продолжал сидеть как на иголках. Но ему приходилось слушать, потому что теперь разговор действительно шел о Веймонде, документах, которые оставил перед смертью Корлис. И судах, где люди в отвратительных париках пытались решить, что важнее: старинное правило наследования имущества от альфы к альфе или прямое указание в завещании.
На их стороне было единственное — устное — распоряжение, потому что бумажное завещание Веймонд забрал и держал где-то на Дрифтмарке. А без него им и Люцериса-то отстоять было бы сложно, так как формально он все еще «принадлежал» Веларионам. Тем было достаточно обвинить их в давлении на беззащитного омегу, и все труды Деймона, Эймонда и прочих людей, которые были втянуты в работы, пошли бы насмарку.
Просто потому что судья мог просто не найти достаточных оснований на то, чтобы поверить и затребовать официальное завещание. Их мир был настолько больным.
После того, как Деймон уехал, в доме еще некоторое время царила гробовая тишина. Чтобы ее не нарушать, Эймонд не сдвигался с места у входной двери, делая вид, что листает в телефоне ленту. Он также видел через дверную арку, что Люцерис недвижимо сидит на диване и никуда не спешит, а папка Деймона так и лежит у него на коленях.
Люцерис смотрел на эту папку, а Эймонд на него. И в какой-то момент эти молчаливые гляделки достигли абсурда.
— Люк, — собственный голос показался Эймонду чужим, так как горло пересохло и слова с трудом покидали рот. — Что бы ты хотел заказать на ужин?
Вопрос неожиданный даже для него самого, что уж тут говорить о Люцерисе. Они оба знали, что в холодильнике стоит рагу, есть фрукты и овощи, творог и еще куча всего, чем Эймонд заморочился. Чтобы Люцерис мог в любой момент незаметно проскользнуть на кухню и взять, что он хочет.
Зачем нужен был заказ на дом?
— Суши.
С усилием воли сдержав замечание о банальности выбора, Эймонд нашел подходящий ресторан, медленно вошел в гостиную и приблизился к Люцерису.
— Выбери. Я ем все, так что потом нажми кнопку заказа и готово, — сказал он, протянув телефон.
Пока Люцерис недоуменно и настороженно смотрел на экран со страницей ресторана, Эймонд поспешил скрыться на кухне и уже оттуда крикнул, что о сумме можно не беспокоиться, так как они отмечают новые документы. Сам Эймонд ожидал, что Люцерис опять закажет что-то около двух маленьких позиций, но курьер с двумя пакетами, пришедший через час, его переубедил.
Внутри было так много всего, что они вряд ли бы съели за один ужин. Это могло растянуться на весь долгий вечер. Возможно даже — с фильмом. Лишь бы только Люцерис опять не убежал в свою комнату с набранным съедобным богатством.
— Так ты любишь японскую кухню? — спросил Эймонд, когда они уже устроились на разных концах дивана и включили первую попавшуюся комедию.
Вокруг Люцериса лежало несколько подушек, а сам он был закутан в одеяло из своей комнаты. Что-то вроде гнезда на скорую руку, на которое Эймонд старался долго не смотреть, хотя гнезда омег, даже такие неумелые, всегда были чем-то чарующим. Чем-то на уровне инстинктов, с которыми Эймонд боролся.
— Она не моя любимая. Просто я очень давно это не ел.
Конечно, Веймонд не баловал своего неформального пленника деликатесами. Пусть Люцерис и не рассказывал, чем он обычно питался, Эймонд мог предположить, что ничего особо полезного и разнообразного в меню не было. Отчасти, именно поэтому он сам каждый раз пытался не повторяться в домашних блюдах.
Люцерис их никогда не комментировал, но Эймонду было интересно.
— А что у тебя любимое? Можем приготовить или заказать.
Он ожидал чего-нибудь модного в ресторанах или какой-нибудь «мамин» пирог, но не:
— Просто курицу. Запеченную. С грибами.
Запеченную курицу Эймонд мог готовить хоть каждый день. Еще и сам есть ее с удовольствием и подкладывать добавки.
Шорох со стороны Люцериса выдернул Эймонда из кулинарных планов. Он поднял взгляд, заметив, как смутился племянник. Как будто сказал что-то лишнее, за что его могли наказать; почти спрятался под одеялом, натянув то до самого носа.
— Я приготовлю курицу после рагу, — спокойно сказал Эймонд и, как и Люцерис, взял один ролл прямо пальцами. — Я люблю курицу. Должен сказать, просто обожаю.
Пусть он больше в ту сторону не смотрел, любопытно высунувшего нос из одеяла Люцериса все равно заметил.
На утро атмосфера в доме неуловимо изменилась. У Эймонда не было определения, но он ощущал, что все движется по-другому — с иной скоростью, температурой, звуками и запахами.
Слышались осторожные шаги Люцериса, его дыхание, когда он начинал волноваться, что находится не в безопасности комнаты. Чувствовался запах маринада для курицы. Кухня нагревалась от лучей солнца, которое в безоблачную погоду палило особенно жарко.
Когда Эймонд оборачивался, он не видел Люцериса, но точно знал, что тот только что проходил мимо. Что он больше не прятался, а пересиливал себя и учился тому, что находится не в плену, а в гостях. Они все еще мало разговаривали, но обменов короткими замечаниями стало больше.
Вещей омеги в доме тоже.
На второй раз Люцерис был более смел в выборе, и курьер привез в их дом новые одеяла, комплекты постельного белья, игрушки, вещи. Эймонд не успел их пересчитать, закрывая за доставкой дверь, потому что Люцерис старался унести все и сразу.
— Да не хватай ты, — он поднял с пола две сумки с одеялами и понес их вперед.
Люцерис засеменил следом, обнимая игрушки и постельное белье. Он скинул набранное в угол кровати, к уже собранным одеялам и подушкам, а потом, прежде чем Эймонд успел моргнуть, издал высокий смешной звук, и спрятал что-то под эту кучу. При всем желании Эймонд не успел бы отследить, что это за таинственный предмет, над которым так трясся племянник. Но любопытство вспыхнуло каким-то внутренним пожаром.
Это могло быть нижним бельем. Или футболкой. Или чем-нибудь еще, о чем Эймонду не следовало никогда думать.
Но именно из-за того, что подумал, он и вылетел из комнаты быстрее пули.
— Тебе нужна стирка? — крикнул Эймонд из коридора. — Я хочу запустить стирку!
Ему с трудом удалось расслышать робкое «нет», и явное смущение в голосе Люцериса сделало все только хуже. Картина начала складываться в одно полотно, сигнализирующее о том, что омега строила гнездо гораздо большее, чем было до этого. А такое случалось только в двух случаях: когда омега ждала ребенка или когда готовилась впасть в течку.
Красная лампочка над головой Эймонда не просто горела. Она мигала, сопровождаемая сигнализацией о потенциально опасной ситуации.
Промаявшись внизу в этих мыслях, Эймонд не выдержал и рванул обратно к Люцерису, столкнувшись с ним же посередине лестницы. Так как они оба при этом смотрели куда угодно, но не вперед по курсу, столкновение вышло ощутимым. Люцерис практически отлетел от груди Эймонда, когда в него врезался, и начал заваливаться на спину.
Прежде, чем это произошло, Эймонд схватил его. Испуганный вздох Люцериса и его закаменевшее тело могли рассказать о многом из его жизни у Веймонда.
— Тихо, — зачем-то сказал Эймонд, хотя племянник не проронил ни слова. — Я просто поддержал тебя, чтобы ты не упал. Я отпускаю. Отпускаю.
Медленно разжав пальцы, Эймонд спустился на одну ступеньку вниз. Ему хотелось что-то сказать, как-то успокоить, но ничего путного в голову не приходило. Да и сам Эймонд был не уверен, что может помочь Люцерису — тот впал в ступор и вцепился побелевшими пальцами в перила. Его глаза были широко раскрыты, но смотрели в пустоту.
Может, стоило развернуться и оставить Люцериса одного снова. Чтобы позволить ему прийти в себя и самому решить, куда идти и что делать. Но в этот момент такое решение почему-то казалось Эймонду неправильным, поэтому он, вместо самого логичного, осторожно протянул руку ладонью вверх.
— Пошли, — предложил он, стараясь сохранять свой обычный тон. — Я налью тебе воды. А лучше заварю свежий чай.
Рука оставалась протянутой, потому что Эймонд решил выглядеть дураком столько, сколько потребуется. Мысленно он отсчитывал секунды, пока Люцерис стоял соляным столбом, и чувствовал, как предательски чешется нос из-за выбившейся из хвоста пряди волос.
Он просто не поверил своим глазам, когда в его протянутую руку легла чужая.
Путь по лестнице вниз казался бесконечным, хотя это были всего пять ступенек. Эймонд вел за собой Люцериса, утешаясь его мокрой ладонью, и уже не помнил, что предшествовало всей этой маленькой сцене. На кухне он достал из холодильника минералку, налил в стакан простой воды и еще третьим включил чайник.
Люцерис не среагировал на воду, продолжая сидеть на барном стуле как примерный ребенок.
— Можно чай? — спросил он, а пальцы при этом нервно подрагивали на коленях.
Какое-то странное желание шевельнулось в груди у Эймонда при виде этой детали. Похожее на то, что ему захотелось сжать пальцы Люцериса и успокоить. Он заварил чай, отмерил пару ложечек сахара и преподнес это все так, будто подавал завтрак английской королеве — осторожно и трепетно.
— Вот. Он не должен быть сильно горячим, я разбавил.
Слова запутались между собой, и Эймонд позорно оправдал себя необходимостью сделать «что-то важное» в гараже.
Он сбежал туда как трус.
Последствия жизни добровольным затворником начали проявлять себя не к месту. Эймонд твердо решил в ближайшие выходные выбраться куда-нибудь один. Чтобы и Люцерис почувствовал себя спокойно, особенно, если предположения о приближающейся течке верны, и Эймонд… не желал того, для чего омегу к нему в дом не привозили.
Из рук все валилось — он поднимал это и ронял снова. И так почти час, пока не убедился в том, что Люцерис скрылся в своей комнате. Весь свет в коридоре и на кухне погас. Эймонд осторожно прошел внутрь, стянул испачканную в гараже футболку и бросил ее в корзину для белья. Потом принял душ и совершенно как Люцерис заперся в своей спальне.
Вместе с утром пришла новая волна беспокойного одиночества. К собственному удивлению, Эймонд встал на час позже обычного со странной ломотой в теле и гудящей головой. Никаких признаков болезни в виде высокой температуры или больного горла у него не было, но подобная усталость ничего хорошего не предвещала.
Рисковать здоровьем своим или Люцериса у него желания не было, поэтому Эймонд быстро оделся, подошел к запертой двери в комнату племянника и осторожно в нее постучал.
— Люк, — позвал он, услышав тихую возню за дверью. — Я отъеду в город на парочку часов. Дом в твоем распоряжении, может, купить что-нибудь по дороге домой?
С полминуты он различал лишь шуршание, а потом, очевидно, Люцерис подошел к двери и прошептал в ответ.
— Нет, ничего не надо.
Этого было достаточно. Эймонд справедливо полагал, что Люцерис в его доме находится в полнейшей безопасности и прекрасно справится со всем сам, тем более что он отлучался не впервые. Но червячок сомнения все равно копошился в горле, и вопрос, брошенный вслед, почти заставил Эймонда передумать.
— Вы… ты в порядке?
— Да. Может, небольшая простуда. Я просто проверюсь на всякий случай, чтобы тебя не заразить.
— Хорошо.
Свежий воздух немного отрезвил Эймонда, хотя в висках продолжало пульсировать всю дорогу до клиники. Когда он отъехал на приличное расстояние от дома, болезненное состояние ослабло, что наводило на нехорошие подозрения, но Эймонд запретил себе об этом думать до полной проверки у врача.
Доктор, к которому он стабильно ходил несмотря на немалые суммы, после сдачи всех экспресс-анализов долго молчал. Потом поднял на Эймонда взгляд и задал ожидаемый вопрос:
— Вы в последнее время состоите в близких отношениях с омегой?
Эймонд смог услышать, как взвыл его внутренний альфа. Тот самый, которого он безжалостно забивал тапками с самого приезда Люцериса в дом.
— Не совсем в близких, но сейчас у меня живет в гостях один мой знакомый, — сдавленно признался он и, наверняка, покраснел, стоило врачу скептически посмотреть поверх оправы очков.
— Я понимаю, что это деликатные вопросы, мистер Таргариен, но они важны. Возможно, чувства. Или у омеги течка? Как давно вы состояли в отношениях такого рода?
Каждый вопрос бил точно в цель. Свой диагноз Эймонд знал сам, но слышать его от врача… подсознательно Эймонд надеялся, что просто переутомился.
— Я… я не знаю точно, но думаю, что у моего гостя скоро течка. Но между нами ничего нет. Я живу один и обычно нет никаких проблем с… с гоном. По графику он только через две с половиной недели.
Эймонд устыдился этого жалкого самооправдания; потом стыд усугубился еще от сдержанного взгляда врача и скрипа, с которым ручка выводила что-то на бланке его анкеты.
«Пусть это будет простуда», — взмолился Эймонд. «Пожалуйста».
— По экспресс-анализу и всем симптомам у вас ранняя стадия гона, мистер Таргариен. Скорее всего, это просто реакция на омегу, которая впадает в течку. Если вы часто встречаетесь, то… — врач замолчал, а потом устало выдохнул и снял очки. — Эймонд, буду сейчас говорить как твой старый приятель, с которым ты иногда встречаешься в баре. У тебя всегда было все стабильно, здоровье как у быка. Такая реакция на 90 процентов означает то, что твой внутренний альфа нашел себе пару и подстраивается под цикл.
Из Эймонда вылетел жалкий писк, трактуемый как «нет».
Жаль только, что его отрицание ничего не решало. Эймонд вышел из клиники с заключением врача и его дружеским «не знаю, что там у тебя на личном фронте, но подумай над этим хорошенько». Несколько минут молча сидел в машине, глядя на дорогу перед собой, а потом завел двигатель и выехал с парковки.
По-хорошему, ему стоило сразу направиться домой. Однако сама мысль о том, чтобы столкнуться почти нос к носу с омегой в предтечке вызывала дрожь по спине, ведь теперь Эймонд знал свою реакцию. Мог предугадать.
В итоге дорога домой заняла времени в два раза больше, чем должна была — уже начинало темнеть. Когда Эймонд вошел внутрь с сумками, то сразу включил свет и прислушался. В доме царил тишина.
— Люк!
Пока безмолвие не нарушало ничего, кроме его собственного голоса, сердце Эймонда колотилось где-то в горле от испуга, что в дом могли пробраться и увезти Люцериса. Но следом послышался тихий скрип двери, и на лестнице показался он — взъерошенный, с красными глазами.
— Люк, что случилось?! — взволнованно спросил Эймонд, так как избавиться от уже поднявшейся волны страха оказалось не так просто.
Прежде чем он понял, что в этот момент действует как особо чувствительный из-за близкого гона альфа, он уже стоял перед Люцерисом — омегой, чувствительным не менее, если не больше него. Но в этот раз Люцерис не отшатнулся, а поднял к Эймонду откровенно заплаканные глаза.
— Тебя долго не было, — проныл он. — Ты не уходил на такой срок, я думал, что ты не вернешься. Что я обидел тебя. Оскорбил. Ты был зол, поэтому ушел.
Поток слов не прекращался, и удивленный Эймонд слушал про то, что Люцерис вел себя «как плохой омега» и «заслуживает наказания». Еще много всего, прежде чем он не сообразил это остановить.
Но, вместо первоначального порыва схватить за плечи и встряхнуть, Эймонд осторожно взял Люцериса за руку и повел вниз знакомым маршрутом.
— Долго ждал анализы. Прости, не додумался позвонить и предупредить, — соврал Эймонд, заведя племянника в гостиную и подтолкнув к дивану. — А потом я купил запеченную курицу нам на ужин и это.
Он бросил прямо в Люцериса мягкий ворсистый плед, разукрашенный узорами морских волн. Такой огромный, что мог бы покрыть Эймонда целиком — идеальный для гнезда. Хотя сам Эймонд даже не мог толком вспомнить, как вообще оказался у дверей этого магазина, где ходили одни омеги и подбирали себе гнездовые материалы. Их изумленные взгляды гнали Эймонда лучше собственного беспокойства.
Плед был единственным, что он успел и решился купить, прежде чем вылетел из магазина как униженный и оскорбленный. И притащил Люцерису вещь для гнезда, в которое его не звали, позорище.
Пальцы Люцериса ощупывали подарок с неосознанной придирчивостью. Потом на его ошеломленном лице мелькнуло понимание того, что ему было преподнесено, и пальцы замерли. Как и Эймонд, на таком же инстинкте ожидающий вердикта — примет или нет.
— Это… — хрипло начал он, но завершить мысль не успел.
Люцерис с каким-то непонятным восторженным звуком вскочил с дивана и пронесся мимо, сжимая этот плед и путаясь в нем ногами. Потом, чуть не споткнувшись о его длину, побежал наверх по лестнице, невольно вынуждая Эймонда следовать за ним.
То гнездо, зачаток которого он уже успел увидеть накануне, действительно было большим и даже выходило за пределы кровати. Подушки и одеяла были свалены на полу, образуя горку к таким же мягким бортам на матрасе. В центре лежали самые мягкие подушки, заказанные в последние дни в достатке, игрушки и какие-то смутно знакомые вещи, которые Эймонд опять не успел разглядеть и на которые был наброшен подаренный плед. Люцерис подбивал его, загибал уголки, разглаживал — пока не устроился внутри с довольным видом.
Подарок был принят. Что делать дальше, Эймонд не знал.
— Я принесу курицу, — просипел он единственную мысль, слова которой в его голове были выстроены в четкий ряд.
Нахмуренные брови Люцериса и усилившийся запах не давали ногам сдвинуться с места, пока мозг Эймонда продолжал вопить на него, что все не должно произойти так скоро. Это была предтечка. Предгон. Еще хотя бы день должен был быть у Эймонда в запасе для того, чтобы оградить Люцериса от себя.
Но ни его тело, ни сам Люцерис не поддавались этому графику. Отстраненно Эймонд понимал, что виной всему могли послужить покой и комфорт, которые омега ощутил в его доме. Плед лишь стал жирной, завершающей точкой для того существа, которое сидело перед ним.
Еще на уроках полового воспитания в школе им говорили, что если внутренний альфа чует в омеге пару, то это никогда не бывает игрой в одни ворота. Тем не менее, во второй сумке Эймонда, которую он притащил в дом, лежали мощные подавители гона, ведь ни он, ни Люцерис не были животными. И даже если бы сейчас, в этот момент, Люцерис лег бы с радостью под него, под конец все стало бы гораздо и гораздо хуже.
Эймонд стал бы ужаснее Веймонда, потому что не просто держал, а воспользовался.
— Я все-таки принесу курицу, — медленно, но речь возвращалась. Эймонд говорил правду, так как для них это был единственный выход; физиология была честна. — И воды. Много воды. У меня есть таблетки, так что ты сможешь спокойно пережить течку, Люк. Я перееду в гостиную, весь этаж будет в твоем распоряжении.
В глазах Люцериса он увидел растерянность и тоску, а еще, уходя, успел поймать обжигающую сердце благодарность.
Врач сказал, что в первый раз подавители действуют как товарняк. Сперва резко усиливают все системы чувств, а потом намертво блокируют их в организме и запирают внутри рвущееся на волю животное. После второго, третьего цикла картина выравнивается, и человек перестает быть зомби, нормально работая и выполняя свои повседневные дела. Просто не желая.
Это был тот самый первый раз, когда Эймонд их принял. Таблетка начала действовать через несколько минут, намертво запретив чувства — его не тревожил запах, не волновали мысли, он даже вкус еды перестал ощущать. Все смело, оставив лишь тупо функционирующую оболочку, которая готовила простейшую еду, ходила в туалет и спала.
У него не было сил и средств беспокоиться, но, когда пять дней истекли, первым, о ком подумал Эймонд, был Люцерис. Действие таблеток могло истечь раньше положенного, но даже так течка омеги подходила к концу, и опасности уже не представляла. Дверь в комнату племянника была закрыта, а в коридоре витал сладковатый запах земляники и еще чего-то соленого, морского. Аромат уже ослабевал, и Эймонду хватило открыть окна в доме, чтобы избавить себя от мучений.
Все окончательно завершилось утром следующего дня, когда он заканчивал готовить завтрак. В доме царила уютная тишина, потом послышался скрип одной двери, второй и шум воды. Эймонд накрывал на стол и слушал, как Люцерис на втором этаже стаскивает вещи к стиральной машине. Прячет уязвимость и, может быть, ненавидит Эймонда.
Оказалось, что он надумал себе слишком много. И еще — что он сделал правильный выбор, когда ушел из комнаты Люцериса и заблокировал свои чувства на ближайшие дни.
— Это запеканка? — его племянник вошел на кухню.
Может быть, не так, как делал бы это без истории с Веймондом за спиной, но уже не как запуганный и отчаянный омега. В Люцерисе теперь чувствовалось странное осторожное спокойствие, даже интерес.
И ноль страха к Эймонду.
— Да, — он тоже попытался вести себя, как обычно. — И фрукты с молоком. Могу достать еще овощей, если хочешь.
— Не стоит. Я… — Люцерис на мгновение замялся. — Я хотел поблагодарить тебя. За это.
— За запеканку? Уверяю тебя, ты разочаруешься в ней, как попробуешь.
И тут Люцерис впервые рассмеялся. Немного неловко, но искренне. Он обнял себя руками и покачал головой, нежно улыбнувшись.
— Ты хорошо готовишь. Мне нравилось все, что ты готовил до этого, так что я уверен в твоей запеканке.
Тарелки стукнули о поверхность стола, который отделял Люцериса и Эймонда друг от друга. Их взгляды встретились, расстались и снова вернулись. Щеки Люцериса неприкрыто алели, а уголок губ нервно подрагивал. И все же, несмотря на такую неловкость, он стоял на кухне и разговаривал.
— Моя течка должна была быть позже, — выдохнул он то, о чем Эймонд догадывался сам. — Я думаю, все из-за того, что с тобой мне было… хорошо.
— Я рад. Правда.
— И ты не воспользовался.
Мраморный узор стола вдруг показался необычайно интересным для Люцериса. Его взгляд забегал, выдавая те раны, которые в нем еще хранились. Ничего из его прошлого не могло пройти так просто, Эймонд прекрасно это понимал, поэтому и принимал все уже принятые решения.
Но уж чего он точно никак не ожидал, так это робкого вопроса:
— Мое гнездо было плохим?
Эймонд даже сперва не нашелся, что ответить.
— Что?
— Ну, — кадык Люцериса качнулся, когда он сглотнул. Все внимание Эймонда прилипло к этой чистой шее. — Я… мама не успела научить меня правильным гнездам. Первые разы она сама их мне строила, а потом… Я не знал, как их делать, на Дрифтмарке у меня практически ничего для них не было, и я наверное… Мое гнездо выглядело смешно, да?
У Эймонда не было огромного опыта в оценке гнезд. Единственное, постройку которого он видел, принадлежало его сестре много лет назад, когда ей еще требовались вещи членов семьи. Но Эймонд все равно был уверен, что гнездо Люцериса идеально. Лучшее, которое он мог бы увидеть в своей жизни.
Об этом Эймонд и сказал — абсолютно честно, и был вознагражден усилившимся смущением омеги.
— Но ты ушел.
— Люк. Ты знаешь, почему я ушел, — Эймонд устало потер лицо. — И ты сам понимаешь сейчас, что так было нужно. Тем более, что ты не приглашал меня в гнездо. Я не мог просто так взять и залезть к тебе. Но я хотел, потому что оно было прекрасное.
Собрав все свои силы, он обошел стол и набрался смелости взять руку Люцериса в свою. Эймонд боялся разговоров, не любил проговаривать то, что знал, и еще больше ненавидел слушать. Но ему пришлось пересилить себя, потому что Люцерис понял бы действия только со словами.
— Если ты еще захочешь и позовешь меня, то в следующий раз я буду с тобой. Тебе решать, но знай, что это все ответно. Все то, что ты чувствуешь, чувствую и я.
Он поднял к губам руку и поцеловал костяшки пальцев Люцериса. Предстояло действовать осторожно, но теперь Эймонд знал, к чему он шел.
Конец истории с завещанием наступил через полтора месяца. Несколько недель, за которые Люцерис оттаял и почти вернулся к самому себе. Эймонд записал его к врачу, сводив на прием, чтобы больше не было никаких внезапных или неловких моментов с их физиологией. Они сходили в ресторан на свидание, которое Эймонд так назвал в своих мыслях. И самое смущающее — в тот самый магазин для гнездовых материалов.
Казалось, что жизнь наладилась и шла равномерно, но им все еще не хватало последнего толчка. Того, который позволил бы Люцерису вздохнуть спокойно и свободно, а Эймонду бы помог больше не терзаться внезапными приступами гнева, когда он видел остатки страха и внутренних травм у своего омеги.
Почти своего, конечно же.
В первом за месяц звонке Деймон рассказал, что им удалось раздобыть оригинал завещания. Для этого пришлось наступить на горло памяти Рейнире и сделать ДНК-тест для Люцериса, что тоже было непросто. Но только то, что он не принадлежал к семье Веларионов по крови, позволило сдвинуть дело с мертвой точки, так как этот факт легче было представить в суде как незаконное пленение омеги.
Все документы были подняты, обыски проведены, а Люцерис покинул безопасную гавань для судебного заседания. В дом Эймонда он вернулся уже со своими настоящими документами, небольшим счетом в банке и ошалелыми глазами.
— Деймон сказал, что это был единственный выход, — рассказывал потом Люцерис, сидя с поджатыми ногами на диване. — Они оспорили завещание, повернув все так, будто моя мать обманывала дедушку. Поэтому мне осталась лишь часть суммы.
— Зато ты теперь свободен, — Эймонд обнял его за плечи.
Пожелай этого Люцерис — он мог встать и просто уйти. Да, это было бы сложно, выживать самому, но не везде в мире царили те же правила, что в старинных домах Вестероса. И все же Люцерис вернулся к нему с вопросом, может ли он еще пожить в гостевой комнате.
— Это твоя комната, Люк, — успокоил его Эймонд, и жизнь потекла своим чередом.
Еще через два месяца дом уже был полон новых вещей. Игрушки. Теплая кофта Люцериса, которую он всегда оставлял в гостиной, как и одно из одеял. Эймонд рассказал, почему не любит темноту, и Люцерис больше никогда сам не выключал свет. Он готовил, любил убирать, а еще больше — устраивать беспорядок.
Когда время подошло, они оба одновременно ощутили начало своих циклов.
За время совместного проживания Эймонд уже успел побывать в гнездах Люцериса, но только для уютного нахождения рядом и осторожного поцелуя. Он все еще опасался сделать что-то не так, когда Люцерис приступил к новому гнездованию в течку, расширяя площадь и добавляя больше деталей.
— Тебе принести мои вещи, может быть? Если они требуются, — неловко предложил Эймонд, до этого наблюдавший за строительством гнезда с кресла.
Люцерис совершенно очаровательно покраснел, а потом молча достал из закромов шкафа несколько футболок Эймонда, пропажу которых тот отстраненно замечал все это время. Их место было в самом центре гнезда, и теперь Эймонд понимал, что же тогда так смущенно прятал от его глаз Люцерис.
— О.
Он не мог дождаться часа пик. Чертовски не мог.
Его гон ждал приглашения, как сам Эймонд ждал зова. За несколько дней до тело начало знакомо гореть, возбуждение наступало быстрее и даже в тех случаях, которые обычно он переносил сдержанней. Эймонд потел и беспокойно спал, поэтому поднялся с кровати сразу же, когда в его дверь тихо постучали.
В коридоре Люцерис переминался с ноги на ногу и пах так умопомрачительно, что почти поставил на колени. Чтобы удержаться, Эймонд привалился к косяку.
— Ты мне нужен.
Люцерис сам взял его за руку и сам повел к себе. Завел внутрь, показал готовое гнездо и забрался в самый центр. Его неуверенный вид заставил Эймонда улыбнуться и подойти ближе, чтобы нежно провести пальцами по гребню наваленных друг на друга одеял.
— Прекрасное гнездо, — похвалил он.
Его омега, которого он только собирался присвоить, расцвел от похвалы и в приглашении протянул руки. Теперь все было правильно, и Эймонд вступил внутрь.