Work Text:
«Суть каждого стихотворения в одном: я полюбил тебя. И у этого чувства были последствия», — Сальма Деера.
1.
Первый раз, когда Бак открывает для себя новое чувство, приходится на обычный день, когда абсолютно ничего не предвещало беды.
Они — Бак, Крис и Эдди — гуляют по оживлённым улицам Лос-Анджелеса, всегда держась чётко рядом друг с другом, заглядывают в небольшие магазинчики одежды, где продаются всякие безделушки и толстовки по завышенной цене с повторяющимися четырьмя надписями спереди. Рюкзак Бака уже забит покупками, из-за которых Эдди выбесится, но в итоге всё равно их оценит.
Такие дни нравятся Баку больше всего: когда он оказывается в доме Диасов ещё до того, как солнце успевает нагреть капот его машины, а скрип половицы — самая страшная угроза его радости. Когда он возится на кухне, будто на своей собственной, пока в дверном проёме не покажется копна русых кудрей или очень недовольный по утрам взрослый, одетый в пижаму.
Его всегда добивает самый первый взгляд, потому что когда один из Диасов смотрит на него утром, потирая глаза в попытке проснуться и окутывая его любовью как теплым пледом, он чувствует себя победителем. Он чувствует себя на вершине мира.
Суть в том, что это обычный день. Они приезжают в маленький городок, который на самом деле не такой уж и маленький, и идут по тротуару втроём рука об руку (никто никогда, никогда, никогда не отстаёт). Когда жару становится уже невозможно переносить даже в тонких футболках, один из них замечает фургончик с мороженым, который становится их единственным спасением.
Эдди стоит как раз у одного из таких, когда это происходит.
На нём красные солнцезащитные очки в форме сердечек, которые Бак купил ему в одном из магазинов. Они аккуратно сидят у него на переносице, которая блестит от пота и солнцезащитного крема. Он в расслабленной позе, осторожно достаёт кошелёк (Бак оплатил обед и планирует также оплатить ужин) из кармана тёмных широких джинсов. И он поднимает взгляд на мороженщика, улыбается, что-то произнося. Спокойно. Невозмутимо. Собранно. Как всегда.
Крис сидит рядом с Баком на скамейке, осторожно положив голову ему на плечо и глядит в противоположную сторону. Ему комфортно рядом с Баком, он расслаблен и готов уснуть в любой момент. Поэтому только Бак наблюдает за тем, как Эдди покупает им троим фруктовый лёд.
Диас оглядывается на него, сдвинув очки на нос. Солнце играет на его волосах, отчего их каштановый оттенок кажется почти рыжим. Его волосы чуть отросли за лето, и одна прядка так и норовит небрежно упасть ему на лоб.
Эдди ему криво улыбается, ямочка у него на щеке становится ещё заметнее. Затем он вздёргивает бровь, поймав на себе пристальный взгляд Бака. И того прошибает жаром как бывает в любой летний день в Лос-Анджелесе.
Он настолько мучительно, поразительно красивый, что в один момент, как бы банально это ни звучало, у Бака сердце замирает в груди.
От удивления и тяжести собственных чувств, сдавливающих его внутренности, он почти вскакивает с места, но сдерживается в последний момент, потому что наотрез отказывается тревожить Криса, поэтому продолжает смотреть. Он продолжает смотреть, потому что не может перестать.
На мгновение — всего лишь на мгновение — Бак задумывается, что было бы, сложись всё иначе?
Вероятно, он подошёл и встал бы позади Эдди. Почувствовал бы тепло между их телами, как от нагретого солнцем асфальта. Затем, шагнул бы вперёд, пока их тела не прижались друг к другу как слегка потёртые, с растрёпанными краями кусочки одного пазла.
Может, Эдди откинул бы голову назад, и она оказалась бы аккурат у Бака на груди. Может, Бак почувствовал бы запах шампуня от волос Эдди, какой-то клубничный, слишком детский, но такой чудесный. И может — может — рукой Бак скользнул бы туда, где знает, что находится пряжка ремня на джинсах Эдди, и остановился поверх хлопковой ткани его футболки. Может, тело Эдди дышало бы в тандеме с руками Бака. Может, Бак оставил бы поцелуй на его влажной от пота коже на шее. Может, Бак так и остался бы в том положении, зарывшись носом в родной запах, такой знакомый и спокойный, и просто дышал.
К моменту, когда Бак возвращается с небес на землю, Эдди уже вернулся со слегка подтаявшим фруктовым льдом для них троих в одной руке. Капли конденсата с упаковок стекают по его запястью. Бак наблюдает за ними с замиранием сердца.
Его тело напряжено настолько, что он словно вот-вот превратится в мраморную статую. Это практически болезненно.
Он хочет. Он хочет так яростно, так внезапно, что его почти укачивает от силы этого желания.
— С тобой всё в порядке, Бак? — спрашивает Эдди, усаживаясь с другой стороны от Криса.
Он осторожно распаковывает фруктовый лёд и отдаёт Крису, который забирает его без всяких умных замечаний о том, что сам в состоянии это сделать. Мальчик слишком устал, и ему нужен фруктовый лёд. Эдди об этом знает.
Диас снимает обёртку и с фруктового льда для Бака и отдаёт ему. Но Бак знает, что Эдди съест только половину своего, после чего поменяется с ним, потому что сколько бы он ни говорил, что предпочитает привычный для себя вкус, тот ему всегда надоедает на полпути, и Баку приходится доедать.
«О, нет», — несчастно думает Бакли. Потому что ему жарко, и он устал, но он настолько счастлив, что для его тела это ощущение почти чуждо. В любой другой день он не сложил бы два плюс два, а просто подумал, что умирает, и пошёл бы к врачу. Но он здесь, и поэтому он всё понимает. Он полон любви и желания.
— Бак? — снова зовёт его Эдди: всё такой же красивый и замечательный, и в целом воплощение всех мечтаний Бака. Он умрёт с этим чувством.
«О, нет, — снова думает он. — Я хочу его фруктовый лёд».
2.
Что ж, он хочет Эдди Диаса. И что? Абсолютно все хотят Эдди Диаса. Женщина в продуктовом магазине хочет Эдди, каждый второй человек с вызовов хочет Эдди, и Бак почти уверен, что его соседке жизненно необходимо выносить мусор каждый раз, когда та слышит, как открывается дверь в его квартиру, потому что она знает, что сейчас придёт Эдди. Ей восемьдесят. У него есть ещё друзья. Он может открывать дверь и им.
(Она всё поняла, потому что Бак всегда оставляет дверь открытой, когда видит машину Эдди. Или когда знает, что тот вот-вот приедет, потому что прошло уже достаточное количество времени, чтобы тот добрался от своего дома до его. Поэтому он ждёт прихода Эдди уже с открытой дверью. Он всегда его ждёт. Иногда две минуты. Иногда — десять. Бак предпочитает не думать об этом).
Но проблема заключается в том, что, кажется, он хочет Эдди Диаса не так, как хочет его соседка.
Потому что… Хотеть Эдди Диаса физически — легко. Он великолепен. Это очевидно. Как то прозрение Бака у фургончика с мороженым: он стоял под солнцем с растрёпанными волосами и сияющими карими глазами. Первая их встреча вообще больше напоминала сцену из фильма в замедленной съёмке, и, говоря откровенно, Баку пришлось сбегать в уборную и хорошенько отчитать свой член за реакцию на его пресс.
Так что да, он ошеломляюще красивый: как модель на пляжной фотосессии, как актёр из чёрно-белых фильмов или даже любовник, который раздевает его, стаскивает с него футболку, расстёгивает его штаны…
Но когда он выходит из квартиры Бака, тот осознаёт, что возможно — возможно — это не вполне то, чего ему хочется.
Проблема в том, что он уходит.
Бак пиздец как ненавидит, когда это происходит. Потому что в восьми случаях из десяти, когда он уходит, он забирает с собой кусочки сердца Бака.
Иногда Бак чувствует себя тем самым золотистым ретривером, с которым его все постоянно сравнивают. Но есть вероятность — возможно — что его бы устроил такой расклад. Потому что, окей, хотеть быть собакой — плохо. Но ведь в таком случае он мог бы всегда сидеть рядом с Эдди в машине. И ещё на диване. И они бы ходили на прогулки три раза в день. И даже, быть может, спали бы вместе в одной кровати. Так что, так ли уж плохо — хотеть быть собакой?
«Господи, — хватает сил подумать Баку. — Если мне хочется стать собакой, то, может, проблема во мне?».
Обратно к сути: Эдди стоит лицом к двери. Он наклонил голову, смотря в экран своего телефона, скорее всего читая сообщение, потому что ему нужно заехать за Крисом, и они вдвоём отправятся домой готовиться ко сну, и Бак увидится с ними буквально завтра днём у Бобби дома.
То есть меньше чем через двадцать четыре часа.
(Что слишком, блять, долго).
Но Эдди стоит лицом к двери, а Бак стоит лицом к его спине. Он может разглядеть волоски на его затылке, как постепенно они исчезают у основания его шеи. У него такой блядски привлекательный затылок…
Бак понимает, что желание, которое он испытывал с того первого дня, преобразовалось в абсолютное желание Эдди: в грязном ключе, в немного сумасшедшем ключе, в романтическом ключе. Он чувствует, как это желание нарастает в нём с каждым днем, не так уж и сильно отличаясь от вулкана на грани извержения.
Ему приходится скатиться за стул, чтобы восстановить дыхание.
Но его шея плавно переходит в широкие плечи, мышцы, и пресс, и телосложение, и откровенную восхитительную сладость. Эдди чуть шире Бака и от того, как плотно облегает его плечи длинный рукав, у него пересыхает в горле. Не то чтобы на нём уж совсем облегающая кофта — такую Эдди и не надел бы — но она подчёркивает изгибы его бицепса, мышц спины, которые спрятаны под красной тканью. И, конечно, тонкую талию, которая, по объективному мнению Бака, великолепна, прекрасна и которую хочется облизать.
А Баку нельзя её облизать.
Спортивные штаны, которые Эдди опрометчиво решил надеть в этот вечер, туго обтягивают его бёдра и идеально круглую задницу, и Баку удаётся лишь мельком скользнуть по ней взглядом, прежде чем поднять глаза к потолку и начать молиться.
(Однажды после душа Эдди… В общем Бак увидел две ямочки, расположенные аккурат над изгибом его ягодиц. Сначала Бак увидел эти ямочки, а затем — бетонные плитки на стенах ебучего душа в пожарной части, в который влетел ровно через секунду).
В этот момент Бак почти отчетливо видит его, бьющегося под своим телом на кровати, что сейчас всего в нескольких метрах от них. Он видит Эдди под собой, его идеальный профиль, котрастирующий с белой подушкой, как он жмурит глаза, как капли пота стекают по его шее. Он видит растрепанные волосы Эдди на той же самой подушке, его приоткрытый в стоне рот, то, как его тело выгибается навстречу толчкам Бака, сжимая его плечи в своих руках до синяков, как его загорелые сильные ноги обхватывают талию Бака, как он умоляет Бака трахать его сильнее, сильнее, сильнее…
Его хватка на спинке стула усиливается настолько, что у него белеют костяшки. Жар внизу живота вот-вот собьёт его с ног. Он сглатывает, чтобы обуздать оставшиеся в груди разряды молнии.
Бак чувствует себя героем беллетристики про вампиров, которую читала Мэдди в подростковом возрасте и которую он втайне у неё таскал. Будто он едва сдерживается, чтобы не натворить глупостей, например, не впиться зубами в кожу на шее Эдди и не начать высасывать из него кровь, чтобы вернуть себе жизнь.
У Бака хватает порядочности почувствовать вину за то, что он представляет, как его лучший друг смотрится под ним в постели. Но потом он видит, как Эдди Диас дышит в нескольких миллиметрах от него, и чувствует себя самым беспомощным человеком на земле.
Но проблема не в этом, не правда ли? Нет, проблема в том, что Бак вероятнее всего растечётся по полу огромной злобной лужей, если Эдди не возьмёт его с собой. Ему нужно поехать с Эдди.
«Тебе не нужно ехать с Эдди», — говорит голос в его голове, жутковато напоминая голос его собственной матери, которая наказывала ему не болтаться за своей сестрой везде и всюду.
Она права: в этом нет необходимости. Но ему очень хочется. Ему хочется сидеть рядом с Эдди в машине, хочется разглядывать его и впитывать его внимание как губка, а потом присосаться к нему как пиявка и наслаждаться моментом, пока Эдди не скинет его с себя.
«Псина, — думает он. — Я ебучая псина».
— Бак? — зовёт его Эдди и, опресвятаядевамария, он поворачивается. Едва заметно, но ткань кофты туго натягивается на его талии так, что Бак видит ровные линии его тела, как у греческой скульптуры, созданной специально для того, чтобы ей восхищалось человечество, и у Бака, одурманенного и обезумевшего от нахлынувших чувств, есть пара идей, как именно он может продемонстрировать своё восхищение…
Эдди моргает. Он смотрит на Бака ровно так, как всегда. В этом и дело, опять же. Не в его невыносимом великолепии. А во всём его сраном существовании.
«Возьми меня с собой, — думает он как грустный одинокий пёс. — Возьми меня с собой и держи меня за руку, пока мы выходим из квартиры. И даже если мы не сможем зайти в лифт бок о бок, я зайду сразу за тобой, но не смей отпускать моей руки, хорошо? Возьми меня с собой и держи меня за руку всю дорогу до машины, и мы разъединимся лишь на мгновение, на долю секунды, пока ты будешь идти к противоположной двери, но потом мы вновь возьмёмся за руки, воссоединимся. Потому что ты и я, Эдди Диас, ты и я — это до конца моей проклятой жизни, и мне нужно, чтобы ты держал меня за руку до самой смерти, потому что Бог дал мне две руки: одну для меня, а вторую — для тебя. И теперь, когда я знаю, что ты любовь всей моей жизни, ты обязан держать меня за руку, пока это физически возможно. Держи меня за руку у двери и никогда не отпускай, а потом я буду целовать костяшки твоих пальцев над подставками для стаканов, в которых хранится всё, что я когда-либо тебе давал, и ты позволишь мне любить тебя, пока наши руки не отсохнут».
— Я тут подумал, — продолжает он, даже не подозревая о том, что Бак, вероятно, уже успел повредить строение своего стула, — может, ты хочешь поехать со мной?
— Да, — отвечает Бак на выдохе. — Чувак, я думал ты и не спросишь.
Эдди одаривает его улыбкой: снова кривой, и Бак понимает, что, кажется, его вены приняли форму этой улыбки.
— Зачем я тогда вообще спрашиваю? Просто поезжай со мной.
«Потому что, — думает Бак, — мне нужно просить разрешения поехать с тобой. Мне нужно спрашивать о любом действии. Потому что я не просил влюбляться в тебя. И погляди, к чему это привело».
3.
Ну и ладно. Эдди Диас сломал его до конца жизни. Он уже выяснил, что хочет облизать Эдди Диаса с ног до головы как мороженое, а ещё что его затылок — достаточно весомая причина, чтобы выйти за него замуж.
(Но он всегда хотел выйти замуж за Эдди. Правда же? Правда).
Но это плохо, потому что ему тридцать лет, и в этом возрасте, вероятно, уже стоит задуматься об оставшейся жизни. Может быть, было бы неплохо подумать о браке и детях и не кидаться сразу же в размышления о том, каково было бы завести ещё детей с Эдди Диасом.
(Просыпаться с ним в одной кровати, держать его за руку, втайне заниматься сексом с ним в их общей ванной, потому что нет времени и возможности шуметь; чтобы Эдди закрывал его рот своей ладонью, толкал сзади к холодной плитке душевой, вжимая его туда с такой силой, что Баку хочется начать тереться об стену. Но затем Эдди начинает вбиваться, крепко обхватив его за талию, чтобы звук шлепков их кожи не выдал их, но в то же время достаточно сильно, чтобы на бёдрах Бака остались синяки в форме кончиков его пальцев, на которые он позже надавит, чтобы почувствовать…)
Он смотрит, как капли воды орошают овощи на прилавке в «Хол Фудс»,1 и отчаянно вспоминает личинок, с которыми они столкнулись на прошлом вызове, в попытке успокоить свой член.
— Эта брокколини тебя как-то лично оскорбила? — спрашивает его мужчина, которого он замечает краем глаза. Бак немного поворачивается направо и видит человека примерно одного с ним роста, который смотрит на него с некоторой нежностью во взгляде.
Бак переминается с ноги на ногу. Он до сих пор думает об излишней активности своего члена.
— Эм, — начинает Бак. — Я просто немного задумался.
Он отходит в сторону, чтобы пропустить мужчину к прилавку с брокколини.
Но прежде чем Бакли успевает далеко уйти, этот мужчина кладёт руку ему на бицепс, тем самым его останавливая. Бак почти не чувствует этого прикосновения.
— Не переживай, — любезно улыбается мужчина. Бак замечает ямочку у него на щеке, но она совсем не такая симпатичная, как у Эдди. Потому что у Эдди она появляется только иногда, когда он улыбается особым образом. А ещё когда он, к примеру, смотрит вниз, концентрируясь на чём-то, но Бак по-прежнему владеет его вниманием, поэтому его губы изгибаются в улыбке, и Баку становится видна эта ямочка, но ещё и его лоб, и мягкий изгиб его ресниц… — Нет, правда, никаких проблем, — продолжает мужчина. — Я до сих пор не понимаю разницу между брокколини и брокколи.
— О, — совсем немного радостно восклицает Бак. — Ну, у брокколини побольше листьев, чем у брокколи. Что одна, что другая — один вид растения, но брокколини чуть менее горькая, чем брокколи. Как кай-лан, — Бак хмурит брови. — У неё поприятнее текстура и соотношение стебля и листа.
Мужчина поднимает брови. У него симпатичные, густые брови, но у Эдди лучше. Намного лучше, если честно. Однажды Бак спросил у него, ходит ли он на коррекцию, после чего Эдди смеялся ещё минут пять. У Бака теплеет в груди от этого воспоминания.
— Не знал, что нужно учитывать все эти факторы, — говорит он с улыбкой. Бак краснеет. — Спасибо за урок.
Он слегка улыбается, всё его внимание сосредоточено на Баке.
У Бака мелькает мысль, что этот мужчина флиртует с ним. Твою мать.
Он сдерживает порыв рассмеяться, потому что одна только мысль о том, что кто-то с ним флиртует, даже звучит нелепо. Ему хочется сказать: «Как ты смеешь со мной флиртовать, когда существует Эдди Диас? Ты его вообще видел? Ты милый и всё такое, но я знаю, как Эдди Диас выглядит по утрам, и мне насрать на всё остальное на свете».
Но до того, как он успевает отмазаться помолвочным кольцом, которое существует только у него в голове, подаренное мужчиной, который принадлежит ему только в его голове, он чувствует, как его второе плечо обхватывает чья-то рука и тянет к себе.
На долю секунды Бак чувствует себя канатом, который перетягивают с двух сторон, прежде чем поворачивается назад и видит очень раздражённого Эдди. Это само по себе странно, учитывая, что Бак отправил его забрать из машины многоразовые полиэтиленовые пакетики для овощей. И он чётко знает, куда их клал, — о том месте он и сообщил Эдди — поэтому у него нет повода злиться.
(Разве Бак злился, что Эдди пришлось оставить его наедине с тележкой в этом магазине? Нет, конечно нет. Стал ли Бак гуглить признаки созависимости после этого, а потом отвлекся на мысли о совместном будущем с Эдди? Нет. Какая чушь!).
— Хей, — улыбается он как самый настоящий влюблённый идиот.
У Эдди отросла щетина, потому что он решил не бриться после суточной смены, поэтому она красиво оттеняет нижнюю часть его лица. Баку такое не идёт, он блондин. Эдди недовольно поджал губы, к которым взгляд Бака притягивается как магнит. Он одет в кремовую хенли, которая застёгнута лишь на пару пуговиц, так, что виднеются волосы у него на груди. У Бака немного сильнее сносит крышу от их вида.
Да, они не виделись около четырех минут. Но смотреть на Эдди — это как смотреть на закат из вечера в вечер. Палитра оттенков одинаковая, но чуть меняется картина — но каждый раз по-прежнему прекрасна.
— Нашёл пакеты? — спрашивает Бак после очередного неловкого мгновения удержания его двумя разными мужчинами.
Эдди злобно зыркает на незнакомца и тот убирает руку.
А Эдди — нет. Бак чувствует, как тепло от его ладони просачивается через ткань его рукава. Он начинает представлять себе руку Эдди во всех других местах, например, у себя на животе, на бёдрах, над ними и под ними, на лице и…
Ему кажется, что он вот-вот превратится в чан с мёдом. Ему кажется, что он хочет превратиться в чан с мёдом, чтобы растечься по всему телу Эдди Диаса.
— Виноват, — говорит мужчина, но Бак этого даже не замечает, потому что полностью поворачивается к Эдди, но Эдди стоит так близко к нему, что оказывается прямо напротив него. Их пальцы ног соприкасаются. Если Бак прямо очень глубо вдохнёт, то их животы соприкоснутся, он смеет предположить.
Вдруг Бак ощущает резкий прилив неуверенности в себе. У него не воняет изо рта?
Эдди сглатывает, поднимая на него глаза.
Он никогда не придавал особого значения разнице в росте с предыдущими партнёршами: он встречался и с девушками, которые были ему дай Бог по грудь (на следующий день после поцелуев с ними ему приходилось прикладывать лёд к шее), и даже с девушками выше него.
Но есть что-то в том, как Эдди приходится чуть задирать голову, чтобы посмотреть Баку в глаза. Это сводит его с ума. Вынуждает сдерживать себя от того, чтобы не натворить какой-нибудь дури, например, уверенно положить руку ему на шею и впечатать его лицо в своё.
— О чём вы говорили? — спрашивает Эдди низким голосом. Баку хочется опустить подбородок и припасть к источнику этого звука.
— Я рассказывал о разнице между брокколи и брокколини, — объясняет Бак, и по какой-то неведомой причине Эдди напрягается ещё сильнее.
— Зачем ты рассказывал ему о разнице между брокколи и брокколини?
Бак в замешательстве.
— Потому что мы стояли возле брокколини, — медленно отвечает он.
— Я тоже стою возле брокколини.
— Да, Эдди, — Бак улыбается, потому что чувствует, как у него постепенно отъезжает крыша. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о разнице между брокколи и брокколини несмотря на то, что я прекрасно знаю, что ты не купишь ни ту, ни другую, потому что тебе нравится врать своему сыну, когда как на самом деле ты ненавидишь овощи?
Эдди фыркает, словно защищаясь, и делает шаг назад, к огромному разочарованию Бака.
Бак закатывает глаза и тянется за брошенной тележкой, и тогда Эдди бросает на него сердитый взгляд.
— А теперь-то что? — спрашивает Бакли, перегибаясь через переднюю часть тележки, чтобы врезаться ей Эдди в ноги до тех пор, пока тот не начнёт злиться и не встанет рядом с ним, чтобы толкать тележку вместе плечом к плечу.
— Я бы хотел знать, — говорит он, слишком смахивая на смущённого школьника, — о разнице между брокколи и брокколини.
Бак пристально смотрит на него.
— Хорошо, — медленно тянет он. Всё ещё в замешательстве.
— Бак, я… — Эдди замолкает. — Я хочу слушать обо всём, что ты рассказываешь.
И пошёл он чёрту. Пусть катится к чёрту за то, что делает с Баком. За то, что навсегда перекрыл ему путь назад к временам, когда Бак пребывал в блаженном неведении о своих чувствах к Эдди Диасу.
— Хорошо, — просто отвечает он.
Потому что нечего больше ему добавить.
«Хорошо. Потому что я любил тебя, и я буду любить тебя, и жизнь, как ни странно, продолжается».
(О, это ложь. Ложь. Жизнь не продолжается для Бака. Он, мать его, сходит с ума. Он весь состоит из этого желания, оно заполняет каждую клеточку его тела. Оно поглощает его, но так было всегда, поэтому Бак смотрит в зеркало и впервые видит себя).
4.
Эдди зачёсывает волосы назад.
Не то чтобы это что-то новое. Он и раньше видел, как Эдди возится с укладкой.
Раньше, когда волосы у него были длиннее, он делал это постоянно, но потом он их сбрил, потом, конечно, снова отрастил, но длины не хватало, чтобы как следует их зачесать. Поэтому пару лет он этого не делал. Но теперь они достаточно отрасли, чтобы иногда перед сменами Эдди так их укладывал.
И суть в том, что Баку никогда особо не приходилось наблюдать за тем, как люди зачёсывают волосы подобным образом. Чимни этого не делает, Бобби этого не делает. Это делал его отец, но Бак ни за какие деньги не согласился бы сидеть с отцом в ванной комнате и наблюдать за тем, как он укладывает волосы. Поэтому… это что-то новенькое.
Вот почему он сидит на скамейке, ощущая, как твёрдая древесина впивается ему в бёдра, и наблюдает, как Эдди зачёсывает волосы в душевой пожарной части.
На нём только майка, и её чёрная ткань облегает его красивые плечи. Бак с полуоткрытым ртом наблюдает, как Эдди расчёсывает свои свежевымытые волосы гребнем с широкими зубцами. Высушены они только полотенцем. Он наклонил голову, чтобы и кончики привести в порядок, а Бак смотрит на его широкую спину и страдает.
После Эдди начинает осторожно прочесывать каштановые пряди своими длинными пальцами, и теперь мокрое полотенце лежит на скамейке рядом с Баком. Тот ощущает его влагу у себя на бедре.
Сначала Эдди расчёсывает волосы по линии естественного пробора, выверенным движением откидывая переднюю секцию на лоб, после чего приглаживает их назад до тех пор, пока они не лягут как надо.
Баку хорошо заметно, что волосы у Эдди не чёрные, как иногда кажется при определённом освещении, а скорее тёмно-каштановые. Как настоящие орехи или шоколад.
Лицо Эдди — воплощение предельной безмятежности, будто в этом момент он не думает ни о чём, кроме своих волос; он чуть хмурится, глядя на своё отражение в зеркале. Он выглядит так потрясающе красиво, что у Бака перехватывает дыхание. А он ведь наивно верил, что это чувство пройдёт после первой их встречи, что этот эффект — единоразовый. Но, кажется, ждать этого не стоит.
После тщательного расчесывания Эдди берёт в руки чёрную бутылку, которая до этого стояла у крана, — Бак хорошо знает, что это средство пахнет свежим парфюмом, — наносит продукт на ладонь и распределяет его по волосам. У него такие нежные руки. Костяшки его пальцев сияют в свете лампы из-за этого средства, когда он снова и снова двигает руками.
Он тщательно укладывает каждую прядку, одну за другой, и Баку приходится сжать руки в кулаки под бёдрами, чтобы не сорваться с места и не начать умолять помочь Эдди с этим. Попросить научить его.
Следом, когда свет всё так же отражается от его мягких каштановых волос, от чёткой линии спинки его носа, от нежного изгиба его губ, Эдди снова осторожно, так красиво зачёсывает волосы назад. Он уделяет особое внимание двум передним прядям, тем что покороче, потому что в первую очередь именно они в течение дня выбиваются из причёски и падают ему на лоб.
Мышцы его рук и спины перекатываются под сияющей загорелой кожей, когда он тянется, чтобы в последний раз пройтись по волосам гребнем. Свет от ламп в ванной комнате пожарной части отражается в мягких карих глазах Эдди. Мышцы его пресса то расслаблены, то напрягаются при движении. Бак замечает, что подсознательно начинает дышать с ним в одном темпе.
Когда Эдди заканчивает, его волосы выглядят слегка влажными, но чистыми, и Бак знает, что когда тот подойдёт ближе, то он почувствует запах средства для укладки и у него немного закружится голова от этого аромата.
Это настолько невыносимо, непростительно горячо. Это сводит Бака с ума, заставляет ёрзать на месте. Потому что Эдди так сконцентрирован, что Бак не может не начать думать о том, что было бы, если бы он проскользнул прямо перед Эдди, опустился на колени и внимательно наблюдал, чтобы тот не отвлекался, что бы Бак ни делал.
Бак бы расстегнул ширинку на узких рабочих брюках Эдди, спустил их по его крепким бёдрам, но совсем немного, только чтобы добраться до своей цели. И затем он прижался бы ртом к его паху через нижнее бельё, лаская языком тёмную ткань, пока член Эдди не налился бы кровью под давлением его губ и ткань не стала полностью влажной. И, может, Бак бы стал слегка подразнивать его яйца кончиками пальцев, пока Эдди не возмутился бы, не схватил его за волосы на затылке липкой от геля рукой и сказал ему заняться делом. И потом Бак, быть может, приспустил бы его брифы и взял его в рот полностью, а Эдди не издал бы ни звука, проложил стоять на месте, слегка покачиваясь. И Бак бы сидел у него в ногах с членом в горле, с приятной тяжестью на языке, со слезами на глазах, и смотрел бы за тем, как Эдди заканчивает свои дела…
— Бак, закрой рот, — говорит Хен, врываясь в раздевалку. Он подпрыгивает. — Муха залетит.
Он смыкает пересохшие губы и бросает на неё злобный взгляд. Бак наблюдает в отражении зеркала, как один из уголков губ Эдди приподнимается, и он начинает собирать в сумку все свои баночки, и осознаёт, что всё это время они сидели в тишине — в гробовой тишине. Ему почти грустно, что момент прошёл.
— Точно, — бормочет Бак в попытке собрать все мысли в кучу.
Эдди смотрит на него, и прежде чем успеть расшифровать этот взгляд, Бак спешно встаёт и говорит:
— Я сейчас сбегаю… в душ. Быстренько. Перед выходом.
— Ты не был в душе с утра? — озадаченно спрашивает Хен. И, да, Бак был в душе с утра. И он пойдёт туда снова. Он качает головой и разворачивается, чтобы выйти за дверь.
— Ты ведь со мной домой, да, Бак? — спрашивает Эдди ему вслед.
Бак жадно втягивает воздух. От этого в штанах у него легче явно не становится.
— Ага, — отвечает он почти с прискорбием. Эдди одаривает его кривой улыбкой, и он такой красивый с этой укладкой, в этой чёрной майке, такой умный, добрый и самый лучший человек во вселенной.
Бак-таки добрался до душа, тут же одной рукой обхватывая член, а другой — закрывая себе рот. Он вбивается себе в руку быстро и резко, думает при этом о том, как Эдди кончил бы ему на лицо, как его сперма стекала бы по его губам и щекам, и как после этого он попросил бы Бака всё это слизать, пожалуйста-пожалуйста и побыстрее. И Бак сделает для него всё, вообще всё, что угодно.
А затем Бак думает о том, как Эдди помог бы ему подняться с пола и отвез бы домой. Помог бы переодеться в пижаму, а после, может быть, предложил бы посмотреть вместе какой-нибудь фильм. И они бы держались за руки и были бы просто лучшими друзьями, только влюблёнными друг в друга по уши.
Вина накрывает его сокрушительной волной. Он быстро вытирается полотенцем, вот только боль, засевшая у него глубоко в костях, никуда не исчезает.
Эдди встречает его у пожарных машин, чтобы приступить к их мытью вместе. Бак чувствует запах его геля для волос, и боль, нашедшая приют в его израненном сердце, разгорается с новой силой.
5.
Он одет в костюм. Он одет… в костюм.
Бак сейчас заплачет. Он правда сейчас разрыдается.
Он расхаживает взад-вперёд по комнате в попытках собрать воедино всю энергию, которая бурлит в его теле, потому что он влюблён в мужчину, на котором костюм-тройка сидит так, словно сшит на заказ специально для его идеального тела.
— Мне нужно… — начинает он. Мэдди корчит смешную рожицу Джи, которая сидит у неё на коленях.
— Нет, — она улыбается дочери. — Башня Банка2 закрылась час назад. Ты оттуда не спрыгнешь.
Бак выражает своё недовольство через разочарованный стон.
— Да как он смеет? — восклицает Бак, проводя рукой по своим недавно уложенным гелем волосам.
Они должны были встретиться в шикарном ресторане, который Бобби с Афиной выбрали для ужина в честь годовщины их свадьбы. Почему их вообще пригласили? Разве такие мероприятия не должны проводиться тет-а-тет?
Так или иначе, Баку хватило одного взгляда на то, как Эдди заходит в их дом, чтобы заметить, как жилет облегает его талию, как серая ткань обтягивает его бицепсы, как идеально сидящие брюки облегают его бёдра. И то, как он сияет чистейшим превосходством, когда решает сделать замечание по поводу жары в комнате и снимает пиджак, чтобы закатать рукава.
Тогда Бак смотался в самую дальнюю спальню, чтобы попытаться себя задушить.
«Его предплечья, — жалостливо думает Бак. — Его предплечья».
— Как он смеет носить одежду? — ухмыляется Мэдди, на что Бак показывает ей не один, а целых два средних пальца.
— Нельзя так, — он машет руками в приблизительном направлении Эдди Диаса. — Как, по твоему мнению, мне с этим жить?
Он звучит почти жалобно. Мэдди смягчается.
Бак чувствует себя снова как на том вызове; одном из первых с Эдди, а именно, здание во время землетрясения. Только теперь Эдди Диас — это землетрясение, а сам — здание, и каждый раз, когда Эдди смотрит на него, его пробирает до костей. И все комнаты, шкафы и кровати внутри него начинают рушиться, с грохотом разлетаясь по полу, подвалу, на крыши автомобилей. И он пытается, изо всех сил пытается сдержать это всё внутри, но ровно по аналогии с тем мужчной и всем разбитым стеклом в комнате, его чувства рано или поздно окажутся снаружи. Он просто не в силах их сдержать.
— Бак, — мягко начинает Мэдди. — Подумай, может, рассказать ему — не такая уж и плохая идея?
Бак увядает.
— Я не могу.
— Перестань.
— Он не… — Бак подбирает слова. — Я не нравлюсь ему в этом ключе.
Он чувствует себя снова четырнадцатилетним подростком.
— Ты не можешь знать наверняка, — продолжает Мэдди всё так же осторожно и мягко.
— Но я знаю наверняка, — беспомощно отвечает он. — Я — это я, а он…
Он снова машет руками в приблизительном направлении Эдди. Лицо Мэдди становится суровее.
— Бак, любому с тобой очень повезёт.
— Ага, — ворчит Бак. — С таким везением к азартным играм этому «любому» лучше никогда не притрагиваться.
Мэдди уже собирается начать его отчитывать, но её перебивает стук в дверь. Он смотрит на неё, прежде чем подойти к кровати и с громким стуком рухнуть на неё, отчего Мэдди и Джи на мгновение подпрыгивают в воздух. Джи хихикает в объятиях мамы.
— Не утруждайся, — старшая Бакли закатывает глаза. — Я открою.
Она подходит к двери, в то время как Бак зарывается носом в старый мягкий застиранный материал покрывала под собой. Оно пахнет так, как пахло от его бабушки. Мэдди открывает дверь и к своему крайнему отчаянию, он понимает, что там Эдди, еще до того, как тот успевает сказать хоть слово.
— Хей, — в голосе Эдди слышится обеспокоенность. — Он в порядке?
— О, да, — Бак слышит, как она улыбается. Предательница. — Просто драматизирует. Ничего нового.
Бак издает какой-то сердитый звук в одеяло и слышит, как дверь со щелчком закрывается.
Теперь он наедине с Эдди Диасом, одетым в костюм, в пустой комнате. Это какой-то библейский уровень искушения.
— Бак? — обеспокоено зовёт его Эдди. Он садится на край кровати, и до Бака доходит запах его парфюма. Ему приходится ещё глубже зарыться лицом в кровать, чтобы попытаться спрятаться от него. — Почему ты драматизируешь?
«Что бы ни произошло, — говорит он сам себе. — Не смотри на него».
— Я не драматизирую, — отвечает он сдавленным голосом. Эдди хихикает.
— Я понял. Но нам надо ехать. Я сказал всем, что ты поедешь со мной.
Бак сейчас пойдёт и повесится у всех на глазах. Правда. Ему придётся сидеть в машине в обтягивающем костюме и пытаться не поймать стояк. Это самое тяжёлое испытание в его жизни.
— Пять минут, — отвечает он и старается вспомнить все детали сюжета «Моста в Терабитию».
А Эдди… Эдди кладёт ладонь Баку на спину, пока тот пытается задохнуться в покрывале. Бак замирает.
— Давай, — уговаривает его Диас. — Поехали.
Ладонь Эдди у него на спине ощущается особенно тяжело: так же тяжело, как и его присутствие.
— Нет, — бормочет Бакли.
«Не думай о его руке, не думай о его руке, не думай о его руке».
— Давай же, — смеётся Эдди, и, блять, у него самый красивый смех во всей вселенной.
У Бака тут же пересыхает в горле, и, осторожно, очень осторожно, он поворачивает голову, чтобы немного побаловать себя видом на Эдди Диаса.
Это ошибка. Он понимает это ещё до того, как успевает в полной мере осознать, потому что у Эдди всё так же закатаны рукава, но теперь узел его галстука слегка расслаблен. Вблизи Баку видна текстура накрахмаленной белой ткани его рубашки и то, как изящно она облегает его смуглую кожу. Из-за закатанных рукавов, ткань ещё плотнее облегает руки, а его каштановые волосы уложены просто идеально: немного небрежно, но так и задумывалось. Он — самый красивый мужчина, на которого Бак имел честь смотреть.
— На что смотришь? — спрашивает Эдди, добродушно улыбаясь.
— У тебя галстук совсем развязался, — отвечает он. У него настолько сильно пересохло во рту, что для того чтобы утолить эту жажду ему придётся выпить целый Тихий океан.
— Оу, — просто отвечает Диас, после чего обхватывает длинными пальцами шелковую ткань галстука и затягивает узел.
Бак пристально следит за каждым его движением. Смотрит на эти длинные пальцы и на то, как они обхватывают галстук.
Эдди может снять этот галстук.
И он снимет этот галстук, потому что у любого предмета гардероба есть такая функция. И потому что вселенная ненавидит Эвана Бакли, когда Эдди снимет галстук, он сделает это не для того, чтобы обвязать им запястья Бака. Не для того, чтобы сделать двойной узел, пока Бак не почувствует, как ткань впитается ему в кожу. И не для того, чтобы нависнуть над ним своим большим, подтянутым телом, излучающим тепло, пока Бак не почувствует его всей поверхностью своей обнаженной кожи, и не для того, чтобы привязать его к изголовью кровати.
И после, когда Эдди снимет с себя всю оставшуюся одежду, он сделает это не перед Баком, привязанным к кровати, и это будет не медленно, с конкретной целью, как распаковка самого лучшего в жизни Бака подарка. Он не будет медленно расстёгивать пуговицы на рубашке этими длинными неторопливыми пальцами, а затем со звоном расстёгивать ремень на брюках, а затем смотреть на Бака так, как будто этот ремень можно использовать и для других целей. И уж точно он не будет стягивать брюки, обнажая свои сильные бёдра и очертания члена под нижним бельём.
И сам Бак не будет лежать раздетым и до предела возбуждённым, не будет дрожать от желания порвать этот сраный галстук, сломать изголовье кровати, да и всю чёртову кровать при необходимости, и не заберётся на мужчину перед собой, чтобы преклоняться перед ним всю оставшуюся жизнь. И Бак не сможет просто взять то, что ему дают, лежать и соглашаться на всё, что Эдди захочет с ним сделать. И Бак не сможет понять, будут ли это пальцы Эдди, его рот или его член, потому что Бака не будут трахать, пока у него искры из глаз не посыпятся, пока он не начнёт скулить от удовольствия и, скорее всего, плакать от желания принадлежать Эдди, стать его самый лучшим мальчиком, который сделает для него всё на свете от А до Я.
И, после всего этого, Бак не сможет забраться в объятия Эдди, оттраханный и потный, улечься ему на плечо и заснуть. И Эдди не разбудит его поцелуем с утра. Потому что ничто из этого не правда.
— Бак? — зовёт его Эдди. — Ты весь красный.
— Да? — выдавливает из себя Бак.
Эдди кивает и прикладывает тыльную сторону ладони к его лицу. Бак перестаёт дышать.
— Ещё и горячий, — бормочет Эдди.
— Я всегда горячий, — выпаливает он, потому что эти пальцы у него на лице.
Эдди фыркает, но улыбается Баку такой нежной улыбкой, что сердце у него снова начинает биться чаще.
— Я знаю, — дразняще улыбается Диас.
— Боже мой, Боже мой, — отвечает Бак, и его голос, на его взгляд, все еще звучит слишком хрипло. — Эдди Диас, ты что, сделал мне комплимент?
— Не бери в голову, Эван Бакли, — улыбается он.
Эдди смотрит на него, его ладонь по-прежнему обнимает лицо Бака, он лежит на животе и просто смотрит на него. Было бы так просто сказать: «Эй, я люблю тебя», и Эдди улыбнулся бы в ответ и взял его за руку, но это реальная жизнь, а не мечты Бака.
— Ещё пять минут, — шепчет он. Эдди закатывает глаза.
Он оглядывается на дверь, за которой, находится вся их семья, и Бак смотрит на очертания его сильного подбородка, и ему так больно внутри, что он чувствует призрачную пульсацию там, где по идее у него расположено сердце.
Эдди медленно ложится на простыни рядом с ним, его белая рубашка задирается, когда он укладывается. Его голова оказывается прямо рядом с головой Бака. Он так близко, что Бак исподтишка перемещает руку ближе к его, маскируя это под невольное движение, чтобы просто до него дотронуться.
— Пять минут, — отвечает Эдди.
»Пять минут, — думает Бак. — Ещё пять минут, и всё пройдёт».
(Они едут на ужин. Они едут на ужин, они сидят в машине, они едут домой. Ничего не проходит. Бак начинает думать, что стоило попросить остаться на той кровати на всю оставшуюся жизнь).
+1
В конце концов, последней каплей становится не то, как Эдди выглядит на работе в этой своей облегающей форме и с уложенными волосами.
Последней каплей становится то, как он выглядит перед сном.
Бак стоит в изножье его кровати, потому что до этого они лежали вместе в комфортной тишине и залипали каждый в свой телефон, заполняли совместный календарь на оставшийся месяц. Но теперь пришло время Баку идти спать на диван.
Эдди положил свой телефон на тумбочку рядом с кроватью, а Бак обернулся, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Но слова застряли у него в горле, когда Эдди положил руку за голову и потянулся, готовясь ко сну.
Бак наблюдал за тем, как под футболкой, немного великоватой Эдди, которая однажды принадлежала самому Бакли, перекатываться его мышцы. Он увидел, как его тонкие лодыжки выглядывают из-под чёрных пижамных штанов в клетку. Он видит, как Эдди лениво ему улыбается и желает спокойной ночи, потягиваясь, после чего тянет руку к лицу, чтобы его потереть и снять очки. (Очки он носит не всегда. Обычно по вечерам, чтобы не перенапрягать глаза. Они в чёрной оправе, отчего он выглядит очаровательно умным и идеальным).
И Бак начинает рыдать.
Эдди тут же подскакивает, пряча за спиной руку в полном замешательстве. И в момент, когда ни с того ни с сего у Бака потекли слёзы из глаз, он с абсолютной уверенностью понимает, что они больше не остановятся.
Потому что он так сильно влюблён и потому что он по-человечески заебался держать это чувство внутри себя. Потому что весь остаток жизни ему предстоит любить Эдди Диаса только у себя в голове, и это душераздирающе, абсолютно невыносимо, хуже не придумать, особенно когда Эдди маячит перед глазами в таком виде.
— Эван, — говорит Эдди, чем ухудшает ситуацию примерно в пятьдесят тысяч раз. — Эван, что такое?
И всё, на что способен Эван в этот момент, — это стоять на месте в пижаме, которую Эдди ему достал из ящика, который отведён специально для его вещей, и реветь белугой.
Эдди двигается к нему, вылезает из кровати и становится рядом с ним.
Бак плачет так сильно, что уже чувствует отголоски грядущей головной боли в висках. Слёзы текут у него даже из носа, а грудь вздымается так, что можно подумать, что он только что пробежал марафон.
— Ты плохо себя чувствуешь? — спрашивает Эдди, кладя руки ему на плечи, чем только усугубляет ситуацию, потому что руки у него такие тёплые, и пахнет он так хорошо, и он сейчас так близко, что Бак видит очертания его лица сквозь слёзы, и это худшее, что может случиться, потому что он просто невероятно красивый.
Бак качает головой и дрожит, по-настоящему дрожит всем телом, потому что как же он устал от того, что не может залезть на Эдди Диаса как на дерево.
— Что-то случилось? — спрашивает он, и Бак шмыгает носом, а затем прячем лицо в ладонях и всхлипывает полной грудью.
— Я не смогу тебе помочь, пока ты не скажешь, что случилось, — терпеливо, совсем не злобно говорит он, но в его голосе слышится беспокойство, и у Бака на самом деле пересыхает во рту от того, насколько близко к нему находится Эдди — ну, и от рыдания, разумеется.
— Ты, — кричит он, — это ты во всём виноват.
Он говорит это с таким пылом, что Эдди от удивления отшатывается, и Бак поднимает голову, только чтобы увидеть как его лицо искажается от боли.
Бак понимает, что он всё испортил, абсолютно всё и навсегда, опять. Но сейчас это был неизбежно, потому что Эван Бакли родился бомбой замедленного действия, только состоит он не из взрывчатки, а из эмоций, чувств и, самое главное, любви. Он не из тех людей, кто может всё это держать в себе и никогда об этом не говорить. Он был создан, чтобы любить.
— Что я сделал? — тихо спрашивает Эдди.
Бак плачет.
— Скажи мне, что я сделал? — в этот раз он звучит чуть более напористо.
— Ты… ты существуешь, — вопит Бак сквозь слёзы, задыхаясь. — Ты, блять, существуешь!
Эдди хмурится. Пошёл он к черту вместе со своими очками, которые до сих пор на нём, в которых он выглядит так горячо и озадаченно.
— Что, мать твою, ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, — кричит Бак, причём очень громко, — что ты существуешь, а я не могу тебе отсосать.
Эдди замирает. Бак замирает вместе с ним. Тут же, наряду с невыносимой головной болью, он еще раз осознает, что по правде проебался. Тут уже ничего не исправить.
— Что? — выдавливает из себя Диас.
— Ты всё слышал, — всхлипывает Бак, потому что терять уже нечего. — Как я должен жить дальше?
— Без… — медленно произносит Эдди в попытке осмыслить услышанное, будто это не занимало все мысли Бака с того самого злоебучего дня у фургона с мороженным, — того, чтобы мне отсосать.
— Да, — Бак снова шмыгает носом.
— Ну, — Эдди замолкает. — А кто тебе запрещает?
И это снова доводит Бака. Он взвывает с новой силой.
— Не надо было этого говорить, — медленно произносит Эдди спустя мгновение. Он проводит рукой по своим волосам, и Бак с трудом сдерживает очередной всхлип, потому что в свете ночника его волосы выглядят особенно прекрасно. Бак испытывает острое желание начать писать сонеты.
— Да как ты не можешь понять? — рыдает он. — Я хочу отсасывать тебе каждый день.
Эдди в шоке смотрит на него. Бак чувствует, как теряет рассудок.
— Э-э, — тянет Диас. — Ты можешь отсасывать мне каждый день?
— Я не хочу просто тебе отсасывать, — отвечает Бак и в тот же момент видит, как у Эдди темнеют глаза, и от этого его самого прошибает волной жара, но помимо этого ещё и грустью, потому что дело не просто в сексе. Эдди сглатывает, чуть яростно моргает, и мозгу Бака хватает наглости и это посчитать умилительным.
— Давай не будем говорить о минете, пока ты плачешь, пожалуйста, — говорит Эдди. — Моё тело получает смешанные сигналы.
— Твоё тело получает смешанные сигналы? — снова кричит Бак. — Твоё тело? Я, блять, ненавижу твой затылок.
Эдди смотрит на него как на умалишенного.
— Что не так с моим затылком?
— Он идеальный, — орёт Бак. — Всё в тебе идеально. Когда ты идёшь за мороженым, и когда уходишь от меня, и когда ездишь со мной в «Хол Фудс», и когда укладываешь волосы, и когда носишь форму, и, — он взмахивает руками, — закатываешь рукава.
Бак замолкает. Он больше не плачет, но боль никуда не делась.
— И даже когда ты готовишься ко сну, — Бак успокаивается всего на мгновение. — Ты идеален, даже когда ложишься спать.
Потому что в этом и суть, как всегда. Он любит настолько сильно, что это причиняет ему боль. У него болит всё внутри так сильно и безудержно, что это просто, блять, невыносимо.
Потому что ему не хочется просто переспать с Эдди Диасом. Ему хочется заключить Эдди Диаса в объятия, целовать изгиб его шеи, ушей, его лоб и макушку. Он хочет сжать его в своих объятиях с такой силой, чтобы под его руками задрожали кости. А потом покрыть поцелуями всё его тело и после каждого шептать: «любовь всей моей жизни, любовь всей моей жизни, любовь всей моей жизни».
— Бак, — мягко произносит Эдди, и всё его тело расслабляется. Он стоит такой податливый, мягкий — воплощение каждой мечты Бака. — Что ты хочешь сказать?
Бак всхлипывает.
— Я люблю тебя, — говорит он несчастным голосом. — Я люблю тебя настолько сильно, что не знаю, что с этим делать.
Бак кладёт руки себе на грудь и изо всех сил старается выровнять дыхание.
— Тебя так тяжело любить, — он опускает взгляд на свои носки. Его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Потому что я не знаю, как перестать. Моя любовь повсюду, всегда. Я не могу ни дышать, ни спать, ни есть без неё. Я никуда не могу от неё спрятаться. Я не могу и взглянуть на тебя, не почувствовав её каждой клеточкой своего тела.
Он поднимает глаза на Эдди, который смотрит на него с трепетом.
— Почему любить тебя так легко? — тихо спрашивает Бак, шмыгая заложенным носом. — Почему, чтобы ты ни делал, ты — человек, которого любить проще всего на свете.
— Бак, — говорит Эдди мягко, так мягко, будто не может поверить в то, что слышит. — Я не идеален.
— Я знаю, — отвечает Бак. — Я знаю, но всё равно думаю иначе.
Он смотрит на смятые простыни, на своё смятое сердце и всю ту любовь, которая в нём хранится.
— Мне больно любить тебя втайне, — тихо произносит Бак, потому что сейчас Эдди уже просто на него пялится. — Потому что я так не могу. Не так тебя нужно любить. И мне кажется… Мне кажется, что я создан только, чтобы любить тебя.
— Прости, — говорит Эдди, почти задыхаясь. И Баку хочется смеяться и ответить: «Это ты меня прости», за то что вселенная выбрала именно Эвана Бакли на эту дерьмовую жалкую работу — быть лучшим другом Эдди Диаса. И за то что он всё портит, размывая и без того нечёткие линии своей роли в его жизни тем, что его душа постоянно тянет пылающие руки за пределы его тела, чтобы утянуть Эдди Диаса ближе к себе и поглотить целиком. — Прости за то, что причинил тебе боль.
— Не извиняйся, — говорит Бак. — Мне было больно всю жизнь до встречи с тобой.
У Эдди отвисает челюсть, и Бак чувствует себя ужасно уязвимым в этот момент. Будто вот-вот лопнет от переполняющих его чувств.
Бак смотрит на него.
Эдди продолжает в шоке смотреть на него в ответ.
Бак машет ладонью у него перед лицом.
— Ну, — начинает Бак спустя две минуты этих странных гляделок в гробовой тишине. — Скажи хоть что-нибудь.
— Ты можешь дать мне минуту, чёрт возьми? — говорит Эдди. — Меня никогда так не любили, — на мгновение кажется, что он говорит сам с собой. — Я не знал, что такое вообще возможно.
Он смотрит на Бака застенчиво, как будто их отбросило во времени, и им снова по шестнадцать, после четырёх минут гробовой тишины. Бак вытирает сопли рукавом.
— Пиздец ты романтик, Бакли, — говорит Эдди спустя мгновение.
— Я не был таким, — шипит он. — Я не такой. Не будь ты таким бесючим, может, всё сложилось бы иначе.
— Не-а, — резво улыбается Эдди, и сердце Бака трепещет. Физически приподнимается вместе с уголками его губ. — Я идеален в своей бесючести.
Бак закатывает глаза.
— Я один рад назвал тебя идеальным. Теперь ты будешь вспоминать мне это до конца жизни, да?
— Ага, — довольно улыбается Диас.
Он придвигается всё ближе и ближе и сращу начинает вытирать с лица Бака тёплые слёзы. Тот тает под его шершаво-мягкими ладонями, от того, как нежно они скользят по его лицу. Сердце практически останавливается у него в груди. Он закрывает глаза и льнёт головой к его рукам.
— Бак, — Эдди по-прежнему улыбается, а Бак так крепко жмурится, что его ресницы щекочут чужие ладони. — Я люблю тебя сильнее.
— Блять, невозможно, — мгновенно отвечает Бак, но за этим следует пьянящая пульсация: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Он любит меня.
Эдди кивает, и Бак понимает это с закрытыми глазами, потому что чувствует.
— Я люблю тебя сильнее, — говорит он, и Бак распахивает глаза от возмущения, потому что он страдал всё это время не для того, чтобы Эдди сейчас говорил такие вещи.
— Ты сводишь меня с ума. До такой степени, что я разрыдался от мысли, что хочу тебе отсосать, — он видит, как Эдди сглатывает на этих словах, и, ого, как же приятно быть причиной такой реакции.
— Я… — Эдди замолкает и вздыхает. — Прости, но я не смогу выразиться так же красноречиво, как ты.
Бак тихо смеётся, но всё, на что способно его тело, — это дрожать, когда Эдди проводит руками по его лицу, по волосам на затылке, так нежно, что тот чувствует себя ценной фарфоровой статуэткой. В его тёплых глазах благоговейный трепет, словно он преклоняется перед Баком.
— Но я схожу тебе за фруктовым льдом в жаркий день, буду звать тебя везде с собой, буду слушать тебя каждый день, научу тебя укладывать волосы и… буду лежать рядом с тобой. До конца жизни.
— Да? — спрашивает Бак с лёгким благоговением.
— Если этого достаточно, — кивает Диас с серьёзным видом.
И Бак много что успел сказать, этого не отнять, но пока что он не совсем понимает, как словами выразить то, что Эдди заполнил собой всё, чего Баку недоставало так долго, что сейчас он, кажется, вот-вот лопнет. Этого более, чем достаточно.
Но Бак говорит, а Эдди делает. Бак любит, и Эдди тоже любит.
— Этого достаточно, — бормочет Бак, и Эдди улыбается, почти недоверчиво.
— Мне тоже было больно до встречи с тобой, — тихо говорит Эдди.
Он проводит большими пальцами по его щекам. Тот закрывает глаза.
— Но ещё мне больно от того, как я жажду тебя, когда ты сидишь с Крисом, — продолжает он, после чего целует Бака в левую щёку.
— Я жажду тебя, когда ты просишься везде пойти со мной, — теперь он целует его в правую щёку.
— Я жажду тебя, когда кто-то другой на тебя смотрит, — тут он сжимает его лицо в своих руках сильнее, после чего целует его переносицу.
— Я жажду тебя, когда ты смотришь на меня этими огромными голубыми глазами, — он целует Бака в лоб.
— Я жажду тебя, когда ты лежишь лицом в кровать, а я ничего не могу с этим сделать, — Бак улыбается, и Эдди целует уголки его губ.
— И когда ты тут, у меня дома, я жажду тебя до боли, — тихо заканчивает он.
После чего он целует Бака. Нежно, мягко. Будто будет делать так ещё всю оставшуюся жизнь. Бак крепче обхватывает Эдди за талию, притягивает к себе и целует его так, словно касается губами поверхности воды. Испивая его, но не поднимая рябь на волнах.
— Хорошо, — бормочет Бак после того, как они отстраняются друг от друга, потому что несмотря на то, что во рту у него сухо, он тонет, всегда тонет.
Он чувствует на своей коже остаточное тепло от поцелуев Эдди. Это напоминает ему лёгкое пуховое одеяло. Так и ощущается любовь Эдди? Невесомым теплом?
— Но я люблю тебя сильнее.
— Нет, я люблю тебя сильнее, — упрямо отвечает Эдди.
Бак прищуривается.
— Я отсасываю тебе первым.
Эдди смотрит на него. Руками он по прежнему обхватывает лицо Бака, поэтому тот чувствует, как они слегка потеют. Бакли на это самодовольно улыбается.
— Нет, я отсасываю тебе первым.
— Нет, — отвечает Бак, проводя пальцами по коже Эдди прямо над резинкой его пижамных штанов, отчего тот дрожит.
— Да.
— Нет.
— Да.
— Я первый предложил! — восклицает Бак. — Поэтому я по праву первый.
— Это вообще нихрена не значит. Ты заплакал. Поэтому у меня есть право отсосать тебе первому.
— Нет, сначала я.
Бак толкает его на кровать. Причём, по-настоящему толкает, как полузащитник в американском футболе, и Эдди, блять, хихикает, когда они начинают бороться. Бак пытается остаться сверху, когда как Эдди предпринимает попытку подмять его под себя, а затем суёт свои ледянющие руки ему под футболку, и тот взвизгивает. К моменту, когда они заканчивают свою борьбу, оба почти задыхаются. Бак лежит на спине, а Эдди полностью навалился ему на правое бедро.
— А что если, — выдыхает Бак, — мы придём к компромиссу?
Он облизывает губы, и Эдди следит за движением его языка как собака за ложкой арахисового масла.
— Я люблю компромиссы, — говорит Эдди, после чего чмокает его в губы.
— Ты первым меня трахнешь, — Бак улыбается, а Эдди дрожит.
— Забились, — тут же отвечает Диас.
— Забились? Может, руки пожмём? — Бак смеётся, возможно слишком сильно, безудержно, потому что Эдди покрывает его поцелуями, заставляет его хихикать, и хватает его за одежду, и трется щетинистой щекой о горло Бака, чтобы его защекотать. И чтобы заставить Эвана Бакли полюбить его ещё сильнее. Полюбить его навсегда.