Actions

Work Header

Собеседование / Job Interview

Work Text:

Клайд Ванвейлен еще раз перелистал личное дело. Дэвид Н. Стрейтон, PIN 3028GD38, девятнадцать лет. Выдающиеся способности к языкам и математике. Актерский талант. Боевые искусства — ничего театрально-спортивного, только эффективные, неброские методы спецслужб.

В деле был не только обычный портрет, но еще две цветных трехмерки в полный рост: в земном костюме и в платье вейского чиновника. Наблюдателей прежде всего надлежало засылать в чиновничье сословие.

Хороший типаж, похож на вейца деликатным телосложением и чертами лица. Рост по земным меркам низковат, а по меркам страны Великого Света — вполне себе средний. Разве что изящный слишком для крестьянского парня из Сонима. В провинции Соним регулярно срывало дамбы и топило деревеньки, что делало сонимское происхождение весьма удобным для поддельных документов. Юноша из провинции подает документы в лицей Белого Бужвы, желая стать чиновником — что может быть естественнее. Правда, начинают обычно пораньше, лет в пятнадцать-шестнадцать, но если он, Ванвейлен, станет привлекать несовершеннолетних, его распнут.

Симпатичный мальчик, только глаза слишком холодные. Судя по всему, не идеалист. Идеалистов в Фонде Ванвейлена не любили. Зато их любили в Комитете космических исследований, засылавших своих наблюдателей на Вею. Те прозябали в мелких управах, хранили честность, терпели нужду и года через три-четыре возвращались домой с полным пакетом соображений о том, почему контакт может быть опасен для Земли и Веи. Поэтому Фонд Ванвейлена решил предоставить свою креатуру, а в ККИ согласились.

Он положил трехмерки перед собой. Стоило бы добавить еще одну, в костюме Адама, так сказать. Хотя бы по пояс, а то мало ли какие у кандидата неподобающие татуировки. Или шрамы, например. Впрочем, легенду придумать легко: дырки от пуль и лучевые ожоги ничем особенно не отличаются от шрамов, полученных на войне или в судебной управе под пытками. А если это здоровенный шрам под грудиной от полостной операции, про который на Вее скажут, что из покойника вынули внутренности, зашили внутрь вязанку волчьей метелки, и покойник встал и пошел, то пластическая хирургия давно и успешно подобные шрамы шлифует.

Поэтому приходилось признать, что Ванвейленом движет пошлое и банальное желание увидеть Дэвида Н. Стрейтона, девятнадцати лет, без одежды.

Желание только усилилось, когда кандидат прибыл для личной беседы. Держался он отменно: в кабинет входил с пристойной почтительностью, руку для пожатия не протянул, только поклонился довольно низко и не разгибался, пока Ванвейлен не сказал:

— Что вы, не нужно. Вы пока еще не на Вее.

Молодой человек выпрямился, усмехнувшись уголком рта. Рот у него был маленький, красиво очерченный. Волосы он отпускал; пока они не достигли плеч, заправлял за уши. Он был даже лучше, чем на трехмерном фото. Про таких писали в стихах: пальцы тонкие, как побеги остролиста, брови изогнуты, будто крылья ласточки, талия узкая, как горлышко ламасской вазы.

Ванвейлен пригласил господина Стрейтона садиться. Господин Стрейтон подождал, пока сядет хозяин, и присел на самый краешек кресла, как и подобает в кабинете вышестоящего. Ни рук, ни ног не скрестил. В столице говорили, что скрещенные члены — признак несогласия с собеседником. Варвары-аломы скрещивали пальцы или лодыжки, когда думали, что их хотят сглазить.

Ванвейлен наугад задал несколько вопросов. Стрейтон отвечал без запинки, но и без излишней ретивости. Не всякую вещь даже коренной веец знал наизусть. Говорили они по-вейски. Было немного обидно, что у Стрейтона, никогда не бывавшего на Вее, произношение много лучше, чем у Ванвейлена.

На вопрос о ламасском указе государя Иршахчана, указе о колдовстве, Стрейтон виновато развел руками:

— Откуда бедному юноше из провинции знать указы повелителя ойкумены? Если каждый бедняк станет невозбранно читать драгоценные свитки, писаные светочами справедливости, то от этого может произойти только смятение умов и непочтительность к правительству.

Ванвейлену страшно понравился этот ответ. Видно было, что господин Стрейтон самый настоящий оборотень, легко вживается в чужую шкуру и ведет себя так, как ему наиболее выгодно по ситуации.

— Брови вам, кстати, надо выщипать, чересчур широки, — рассеянно заметил Ванвейлен, листая свои записи. — Только не сразу, а уже в столице. Столичная мода, не изволите ли. Слава богу, пока хоть подмышки не бреют.

Господин Стрейтон почтительно кивнул. Если ему было неловко обсуждать такие интимные детали, он никак это не проявил.

— Дэвид, вы гомосексуалист? — спросил Ванвейлен тем же рассеянным тоном. Вообще говоря, он знал, что нет, в деле была бы пометка. Спросил он по-английски. По-вейски нельзя было задать такой прямой вопрос.

Господин Стрейтон и тут не смутился. Ответил вежливо:

— Нет, господин Ванвейлен. У меня сложилось впечатление, что гомосексуалиста посылать на Вею нецелесообразно.

— Вот как? — заинтересовался Ванвейлен, складывая пальцы домиком. Это было распространенное заблуждение его коллег из Фонда — что лучше всего среди вейцев приживутся люди, которым свойственны те же пороки. — И почему же?

— Блуд между мужчинами не осуждается только варварскими народами, и даже среди них есть исключения. Западные ласы, если мне не изменяет память. Боевая дружба аломов считается почти что священной, однако изменять боевому другу с другим мужчиной — бесчестно, а отказываться от женщин — и вовсе губительно для репутации. Человек, предпочитающий мужчин, окажется в сложной ситуации среди аломов. В империи Великого Света, конечно, ему будет немного легче, потому что на словах блуд между мужчинами осуждается, а на деле чем выше положение человека, тем большее может ему сойти безнаказанно, и сам запрет побуждает многих попробовать те удовольствия, которые, будь они разрешены, вовсе бы их не заинтересовали. В столице во время царствования государя Инана мода на «розовеньких» распространилась повсеместно, и притоны с мальчиками посещали все высокопоставленные чиновники империи, включая даже любовников государыни Касии. Но над теми, кто «ничего не может поделать в женщине», обыкновенно смеются, и человек, предпочитающий мужчин, опять же окажется в сложном положении, если он не сможет, помимо мальчиков, развлекаться и с девицами. Люди со схожими вкусами будут стараться его утопить, чтобы на них самих не пало подозрение, да и просто потому, что в столице это удобный повод для шантажа, хоть и не такой компрометирующий, как растрата.

Все это Ванвейлен знал и так, потому бессовестно любовался молодым человеком и внимал его приятному голосу и гладкой речи. Очень легко было представить, как он блестяще сдает экзамены на должность чиновника.

Он встал, обошел стол и присел на его краешек перед господином Стрейтоном.

— А вы спали когда-нибудь с мужчинами, Дэвид? — спросил он вкрадчиво.

Щеки молодого человека слегка порозовели. Он вскинул карие глаза и ответил все так же мягко и вежливо:

— Нет, господин Ванвейлен.

— Вы очень хорошо представляете себе столичные порядки. Должно быть, вам говорили, что у вас приятная внешность — по крайней мере, женщины, а может, и некоторые мужчины. Сразу после экзаменов вас не назначат сразу полноправным чиновником — только секретарем или помощником в управу. Как вы думаете, каких услуг от вас будет ожидать ваш начальник?

Только теперь на лице Стрейтона мелькнуло замешательство. Он опустил глаза и задумался, как будто ему не было известно, что делают чиновники с хорошенькими секретарями, запираясь с ними в обеденный перерыв.

— Нет оснований полагать, — наконец сказал он, — что подобные склонности свойственны очень большому кругу лиц.

— Вы сами сказали, что запретный плод сладок. Кто-то решит попробовать просто потому, что может. И потому, что секретарю, в отличие от мальчиков из веселых домов и казенных девушек, не надо платить.

Господин Стрейтон ниже опустил голову и нервно поправил галстук.

— Мне представляется, не каждый начальник будет настаивать, если отказать достаточно твердо.

— Люди, отказывающие начальнику в таком пустяке, могут обнаружить, что мнение о их способностях складывается весьма неблагоприятное, и карьера их идет не в гору, а совсем даже в то место, которое они так решительно отказываются подставить.

Молодой человек снова улыбнулся уголком рта. Вряд ли он нашел шутку смешной, но считал необходимым льстить начальству.

— Что ж, тогда я закрою глаза и буду думать об Англии, — сказал он, вскидывая глаза, и ослабил узел галстука.

Глаза Ванвейлена были прикованы к многострадальному галстуку. У господина Стрейтона была красивая шея и кожа белая, как свежевыпавший снег, особенно под воротником рубашки.

«Англия» было сказано по-английски и прозвучало очень чужеродно посреди вейской фразы. Но принцип был вполне себе вейский.

Господин Стрейтон встал и начал снимать галстук и пиджак. Пиджак он аккуратно повесил на спинку кресла. Расстегивая рубашку, он искательно взглянул на Ванвейлена, ожидая, вероятно, что этой демонстрации служебного рвения будет достаточно, и Ванвейлен его остановит.

Клайд Ванвейлен посмотрел на него хищным взглядом, как Марбод Кукушонок смотрел на богатую деревушку, которую собирался грабить. Молодой человек оглянулся на дверь.

— Не беспокойтесь, я велел никому не входить, — сказал Ванвейлен, усмехаясь.

Тогда молодой человек посмотрел на диванчик, но Ванвейлен посторонился и кивнул ему на стол.

— В чиновничьих управах нет диванчиков, — пояснил он. — Это считается поощрением лености и безделья. Впрочем, у каждого уважающего себя чиновника есть спаленка за потайной дверью или уютный садовый павильон с подушками.

Ванвейлен был готов прекратить, как только господин Стрейтон сошлется на закон о харрасменте или еще какие-нибудь препятствия, мешающие ему удовлетворить желание человека, от которого зависела его дальнейшая судьба. Даже если бы он просто потребовал сформулировать это желание прямо и недвусмысленно. Но одновременно с этим Ванвейлен прекратил бы поддержку кандидатуры господина Стрейтона. И господин Стрейтон наверняка об этом догадывался.

Молодой человек подошел к столу с той стороны, где его не украшала табличка с именем Ванвейлена и тяжелая серебряная чернильница с Веи, времен пятой династии, покрытая изысканной резьбой. Рубашку он расстегнул до конца, но не решился снять. Щеки его горели очаровательным румянцем, зубы впились в нижнюю губу. На Ванвейлена он не смотрел.

— Видите ли, господин Стрейтон, — сказал мягко Ванвейлен. — Не может быть, чтобы красивый молодой человек из провинции дошел до столицы и остался нетронутым, как лепесток лилии.

— Да, вы правы, господин Ванвейлен, — прошептал молодой человек.

Он расстегнул брюки, приспустил их вместе с бельем на бедра и наклонился, опираясь на локти. У него были восхитительно узкие бедра и белые ягодицы, нетронутые загаром. Ягодицы, впрочем, были видны не полностью, и Ванвейлен остановился у него за спиной и сдернул вниз его брюки и белье, а рубашку задрал повыше. Ему хотелось поласкать молодого человека, но сейчас это только заставит его сжаться и, может быть, даже передумать. Ванвейлену не хотелось, чтобы Стрейтон передумал.

Он прижал его к столу, заставляя лечь на столешницу щекой и грудью. Стрейтон всхлипнул и перестал дышать. Ванвейлен расстегнул джинсы и стал искать в ящике смазку.

— Вы как предпочитаете, с презервативом? — осведомился он.

— Презервативов на Вее нет, — отозвался молодой человек. Голос у него дрожал, и колени тоже дрожали.

Ванвейлену это понравилось. Если подчиненный слишком рвется обслужить начальство, то наверняка планирует втереться в доверие и шантажировать. Всегда должна быть толика нерешительности и смущения, пусть даже напускная.

Ванвейлен прижался к крепкому заду молодого человека и принялся весьма рьяно его охаживать. «Удить карасей» это называлось на столичном жаргоне, или еще «играть на барабане в две палочки». Молодой человек вытерпел его пыл с похвальной стойкостью и даже сумел достаточно расслабиться, чтобы не причинять Ванвейлену напрасного труда, а себе напрасных страданий. Все же он всхлипнул пару раз, и ресницы его были влажными, когда он разогнулся и стал натягивать брюки. Лицо его цветом было подобно плоду граната.

Ванвейлен хотел предложить ему салфетку, но решил, что нет необходимости, все равно молодой человек тут же побежит в душ (а квартировался он где-то неподалеку от штаб-квартиры Фонда). Потом привыкнет.

— Вы, господин Стрейтон, почти что выдержали экзамен, или, если угодно, тест на профпригодность. Но вы совершили одну небольшую ошибку, про неопытности вполне простительную, — сказал ему Ванвейлен, вытираясь и приводя в порядок одежду. — Позвольте, я вам помогу.

Руки у молодого человека не дрожали, но все же он никак не мог застегнуть пуговки на рубашке. Ванвейлен стал их застегивать, между делом гладя кожу под рубашкой.

— Честь — такой же ходовой товар в империи, как зерно или чиновничьи должности. Продавать ее следует недешево, а тем более не следует отдавать ее даром. Вы же, господин Стрейтон, засмущались и забыли назначить цену.

Стрейтон глубоко вздохнул и сказал почти что нормальным голосом:

— Для меня счастье услужить вам, господин Ванвейлен, и помыслы мои совершенно бескорыстны.

Ванвейлен восхитился, как быстро молодой человек взял себя в руки. Может быть, у него все же были контакты с мужчинами раньше? Неважно, если и были, то какое-нибудь баловство. Клайд Ванвейлен вполне мог считать себя первым, похозяйничавшим в этом саду.

— Право, мне неловко, что я был с вами так тороплив. Как вы смотрите на то, чтобы продолжить нашу беседу за ужином? В «Астории» отличная кухня и уютные номера.

Лицо Стрейтона было непроницаемым, когда он поклонился и ответил:

— Почту за честь.

Ванвейлен хищно усмехнулся, представив, как он будет выглядеть голым, на белоснежных простынях и с членом во рту.

— Я позвоню вам, когда закажу номер и столик.

Стрейтон кивнул и стал надевать пиджак. Завязывая галстук, он изящно наклонил голову и взглянул на Ванвейлена искоса.

— Господин Ванвейлен, можно задать вам личный вопрос? Прежде я бы не решился, но после того, как между нами возникло такое взаимопонимание... — голос его сочился медом, разве что с крошечной толикой яда. Ванвейлен сделал приглашающий жест, ему было интересно, что за личный вопрос задаст Стрейтон. Вопрос его не удивил. — Правда ли, что вы трахали Марбода Кукушонка из рода Белых Кречетов?

— Неправда, — сказал Ванвейлен и с удовольствием добавил: — Это Марбод Кукушонок трахал меня.

Стрейтон вскинул на него глаза и даже рот приоткрыл.

— Но позвольте, а верность боевых товарищей? А Белый Эльсил?

— Белый Эльсил не возражал, потому что в этот момент его трахал я — и неплохо справлялся. Видите ли, когда боевые товарищи берут в постель третьего, это не считается изменой. Вас так увлекает варварская культура — не жалеете, что у вас неподходящий фенотип для земель аломов, а?

Молодой человек рассмеялся легко и непринужденно, и Ванвейлен подумал, что он далеко пойдет.

— Нет, господин Ванвейлен, я все-таки предпочитаю Страну Великого Света, оплот цивилизации. Пусть даже там принято блудить со своими секретарями в обеденный перерыв.