Work Text:
Было просто. Одуряюще. Жарко.
Шнайдер чувствовал, как по груди, шее, спине стекают капли пота, а насквозь мокрая резинка шорт впивается в живот. Отяжелевшие волосы неприятно липли к затылку и лбу, ноги в кроссовках горели, и легкий ветерок, иногда щекотавший голые щиколотки и мокрые подколенные впадины, ощущался как спасение и издевательство одновременно. Приятно, но так мало, что хотелось выть. Раскалившийся за день воздух почти не двигался, через него приходилось продираться, как сквозь воду, а духота давила на виски. Казалось, если бы кто-нибудь сейчас скрутил и выжал Шнайдера, как половую тряпку, получилось бы не меньше пары литров, настолько он был мокрый. Одежда неприятно липла к телу и все, чего хотелось — это сорвать с себя тряпки и залезть в душ, под прохладные струи воды. В очередной раз Шнайдер откинул со лба влажные пряди и с наслаждением расчесал их пальцами, давая коже немного воздуха. Он чувствовал, как от него воняло, как подмышки холодила мокрая ткань, и оттого ощущал неловкость. Без конца он облизывал соленые от пота губы и кожу вокруг, стараясь избавиться от ощущения липкости, и мечтал умыть хотя бы лицо, не говоря уже про все остальное, чтобы наконец начать походить на человека.
Вокруг звучала торопливая и громкая итальянская речь с вкраплениями английского: парни вознамерились завершить вечер приятной алкогольной нотой и шумно обсуждали, кто что будет пить. Компания тащила Шнайдера куда-то вперед, вдаль от сцены, мимо медленно гаснущих огней, домов с черными окнами и безлюдных террас кафе. То и дело кто-нибудь гладил его по плечам, хлопал по спине, хватал за руки, пальцы прилипли к целлофану букета и древесине награды, а в голове поселился туман. Денек выдался жарким, Шнайдер прилично устал, отстучав около часа в невыносимой духоте, поэтому лениво размышлял, как бы поскорее смыться со спонтанного праздника, но при этом никого не обидеть. Суета техников, сматывавших провода и снимавших динамики с ферм, внезапно приложила ностальгией, как пыльным мешком: точно также команда Rammstein разбирала их сцену после выступлений. Шнайдер даже застопорился на несколько секунд, пока заторможено вертел головой, провожая взглядом каждого человека с гайковертом в руках. Показалось, что он был сейчас не в Ровиго, не в далекой жаркой Италии, а в родном Берлине, на Олимпийском. Тогда он точно также с тоской в груди, сидя после финального концерта на трибуне, наблюдал за тускнеющими огнями и по капле стираемой сценой. Люди разошлись, уже колесили фуры, а Шнайдер, не до конца смыв концертный грим, из темноты наблюдал за тем, как магия момента неумолимо растворялась в надвигавшейся ночи. Еще недавно в чаше стадиона звучала их музыка, сердца десятков тысяч людей бились в унисон с сердцами группы, а теперь раздавались лишь голоса инженеров и электриков да писк погрузочных машин. Тогда его нашел Пауль: обнял со спины, звонко чмокнул в мочку уха, спасая из лап грусти, а после потащил на афтерпати, но здесь, в Италии, Пауля не было…
Неудивительно, что в таком состоянии Шнайдер не успел среагировать, когда его резко дернули за руку и толкнули в сумрак лабиринта из ящиков. Ударила тревога, Шнайдер напрягся, пытаясь понять, что делать и куда в случае чего бить, но некто, словно читая мысли, с силой сжал его запястья, фиксируя руки в одном положении, и… Ткнулся губами в шею, царапнув кожу бородкой. Шнайдер почувствовал мокрый горячий язык на коже, ухо щекотнуло чужое дыхание, окутал запах знакомого парфюма, а под майку ловко пробралась мозолистая суховатая ладонь, дав мокрой коже такой необходимый сейчас воздух.
— Ты сказал, что не полетишь со мной в Италию, — широко и наверняка очень глупо улыбнувшись тихо произнес Шнайдер, схватился в темноте за мягкий бок стоявшего рядом человека, пока его шею настойчиво исследовали умелые губы. Под ладонью оказалась льняная на ощупь ткань — каков пижон. Совершенно не изменяет самому себе. В груди пузырился смех, такая острая радость, что хотелось подпрыгнуть, но Шнайдер сдержался. Губы с шеи пропали, Пауль — кто еще это мог быть — насмешливо фыркнул и, не отказав себе в удовольствии погладить Шнайдера по животу еще раз, отстранился.
— Не трогай, я потный, как мразь.
— Я чувствую. С чего бы это не трогать?
Было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо, но воображение само рисовало Шнайдеру мягкую улыбку, от которой щеки Пауля так забавно округлялись, и светлый пиджак, и любимую шляпу, и всего Пауля — целиком, неведомо каким образом оказавшегося в Ровиго сейчас, когда Шнайдер едва закончил свое выступление.
— Так какого черта ты тут забыл? Когда я предложил поехать со мной ты, помнится, поправил подушку под головой и сказал, что слишком лень, — настойчиво повторил Шнайдер и огляделся, нервно сжав подарки. Пока их никто не заметил, но парни наверняка вскоре обнаружат пропажу, и следовало что-то придумать.
— Одного очень потного, судя по всему, черта и забыл.
Наверняка Пауль пожал плечами.
— Слишком много вопросов. Ты не рад меня видеть? Не стой столбом, идем.
Цепкими пальцами Пауль схватил Шнайдера за ладонь, потащил за собой — торопливо и неумолимо, так что даже не было времени возмутиться. Ловко они минули толпу: кажется, никто даже не заметил, что некто уводит Кристофа Шнайдера в темноту переулка, и наконец оказались у машины, возле которой Пауль принялся копошиться в карманах в поисках ключей.
— Уже вынюхал, где я поселился? — ухмыльнулся Шнайдер, устало привалившись бедром к крылу автомобиля.
Горевшие на фасадах домов фонари позволили разглядеть Пауля без додумок и фантазий. Тот действительно оказался одет в льняную рубашку и такие же брюки, даже шляпа на голове имелась. Его губы украшала легкая улыбка, а глаза таинственно поблескивали. Шнайдер то и дело ловил на себе их ласкающий взгляд, и, пусть в это и слабо верилось, от этого взгляда ему становилось еще жарче.
— Обижаешь. Конечно вынюхал, — кивнул Пауль. — Но мы туда не поедем.
— Что? Почему? Я смерть как хочу в душ.
Оторопело Шнайдер смотрел, как Пауль приближается, сложив губы гадкой уточкой. Остановившись рядом, тот снова проник ладонью под майку и показательно погладил мокрый живот.
— Потому что я тебя — всего такого мокрого и вонючего, вылижу, а потом потащу голышом купаться в море. Забирайся, детка.
Ловко Пауль отобрал у него букет с табличкой и нарочито галантным жестом открыл дверь пассажирского места. Шнайдер даже потряс головой, пока старался переварить сказанное. Пауль… Что?
— Что? — озвучил он, напрягся, стараясь остаться неподвижным, потому что Пауль настойчиво пытался затолкнуть его в салон, пихая в бедро. — Ты в своем уме?
Пауль замер. Поднял серьезный взгляд, без утаек посмотрел прямо в глаза, а затем вздохнул почти устало.
— Хочу тебя вылизать. Не могу думать ни о чем другом. А ты стоишь такой весь мокрый рядом и совершенно не помогаешь мне справиться с… Проблемой.
Пауль покачал головой, а затем обессиленно качнулся ближе, прильнул всем телом и вновь вжался губами Шнайдеру в шею. Приласкал языком — снова, откровенно лизнул потную шею, у кадыка и под ухом, судорожно сжав ладонью там, где категория «бок» опасно переходила в категорию «бедро». Вожделение Пауля ударилось в Шнайдера плотной волной, туман в голове качнулся, с силой надавил на виски, и глаза закрылись будто сами собой.
— Нас могут увидеть…
Он постарался вразумить сходящего с ума любовника, но чужое желание захватило, потащило за собой, и силы сопротивляться моментально покинули. Шнайдер довольно вздохнул: прикосновения языка, сильные пальцы на теле ощущались слишком приятно и слишком правильно, чтобы он всерьез мог оттолкнуть Пауля от себя и остановить это безумие, цветущее прямо посреди узкой итальянской улочки. Пауль все еще вылизывал его шею, тихо и довольно сопя, и слова, лишенные какого-либо смысла, осыпались пустыми звуками.
— Но тебе же это нравится? То, что нас могут увидеть? Что могут увидеть, как сильно тебе нравится то, что я делаю…
Горячечный шепот скатился по коже, Пауль медленно скользнул ладонью с бедра Шнайдера — все же это было бедро — на его пах, и осторожно смял, опасаясь причинить дискомфорт, пустив по телу вспышку возбуждения. Еще несколько раз проведя языком по шее, он нехотя отстранился, и его глаза были пьяными, а на губах гуляла мечтательная, сытая улыбка.
Спорить Шнайдер не стал, пусть и мимолетно взбрыкнула внутри гордость.
Он показательно закатил глаза — просто чтобы не казаться слишком покорным, но без дальнейших возражений забрался в машину, сдавшись очередной безумной затее. Пауль же закинул на заднее сиденье подарки и едва ли не вприпрыжку вернулся к рулю.
— Тут недалеко, если не обращать внимания на скоростной режим.
Пауль широко улыбнулся и завел двигатель, перевел на Шнайдера смеющийся взгляд, откровенно обласкав им с головы до ног, так, что даже стало самую каплю неловко. Он все еще был потный, неприятно пах, но Пауль смотрел на него с такой нежностью, что сомнения быстро развеялись и теперь Шнайдер сам хотел поскорее оказаться на пляже, хотел, чтобы губы Пауля снова обосновались на его шее, а еще лучше — ниже, превознося каждым прикосновением.
— Не боишься, что менеджмент потом тебя кастрирует?
Шнайдер постарался разрядить обстановку, самого себя отвлечь от растущего нетерпения, но Пауль погладил по бедру, там, где шорты ничего не скрывали, поворошил прилипшие к коже волоски, и все старания оказались напрасной тратой сил. Неловко, стараясь действовать незаметно, Шнайдер поерзал — он не хотел показывать, что предвкушение уже захватило его. По крайней мере не сейчас, чтобы тоталитарный гном не зазнавался.
— Я верю, что ты спасешь мой член. Иначе как же ты без него будешь? — округлил Пауль глаза, и Шнайдер в отместку толкнул того в плечо.
Вскоре под колесами гудела автострада. Шнайдер не мог найти себе места: темный пейзаж за окном совершенно не привлекал, радио бормотало на незнакомом языке, а смотреть на Пауля ощущалось чреватым… Он сам не знал чем. Напряжение, витающее в салоне, можно было потрогать рукой, без конца Шнайдер облизывал губы и чувствовал только, как сильнее с каждой минутой грудь щекочет пот, а в паху медленно наливается кровью член.
— Не хочешь включить кондиционер? — спросил он и наконец посмотрел на Пауля. Его лицо — такое давным-давно знакомое и родное, показалось Шнайдеру неожиданно спокойным в сложившейся ситуации, почти безмятежным. Нетерпение выдавали руки, которыми Пауль чересчур сильно сжимал руль.
— Он включен. Просто накрутил потеплее. Я же не хочу, чтобы ты заболел, посидев мокрым на сквозняке.
На мгновение Пауль ткнулся в него глазами: взгляд обжег, как уголёк, выстреливший из костра, но вскоре вновь сосредоточился на дороге.
— Зато хочешь, чтобы я растаял, — фыркнул Шнайдер, потянулся, разминая натруженную спину, и снова почувствовал обжигающий укол чужого взгляда — теперь в районе живота.
— М-м-м… — мечтательно промычал Пауль. — Как мороженка на солнце? Отличная идея.
— Так как все же получилось так, что ты оказался в Италии? — не дал развить тему Шнайдер. Он знал Пауля, а потому понимал, что игра в странные комплименты и грязные намеки, обернутые недосказанностью, могла продолжаться бесконечно. И это было так себе затеей, пока они ехали по ночной дороге, слушаясь подсказок ненадежного навигатора. Пока были заперты в машине без возможности выпустить пар.
— Вот же настырный… — недовольно вздохнул Пауль, но в голосе слышалась улыбка. — Увидел твою фотографию с разминки в Instagram. Такого всего уставшего, с мокрыми кудрями… Просто не мог удержаться. Понял, что не прощу себе, если не обслужу тебя по высшему разряду после выступления. Доволен?
— Да, — ответил Шнайдер. Улыбка рвалась наружу, но он смог сдержаться и, поджав губы, остался почти серьезным. — Видишь, как просто? А не выебывался бы — мог все эти дни быть тут со мной. И все эти дни обслуживать.
— Эй! Я тебя люблю, но ты тоже не наглей. Мне уже не двадцать, чтобы вставало по щелчку пальцев, и язык тоже не казённый.
Шнайдер лишь рассмеялся. Легкость в теле от шутливой перепалки причудливо смешалась с усталостью, глухим раздражением от того, каким неприятно липким ощущалось все тело, и противоречивые эмоции тянули во все стороны разом, подстегивая действовать. Нервно Шнайдер просунул руку под майку и почесал влажный живот, а Пауль рядом шумно втянул носом воздух и прибавил газу.
— Напишешь Росси¹? Что тебя, конечно, украли, но ты был не против.
Шнайдер встрепенулся: идея звучало здраво. Парни наверняка обыскались его, возможно, подняли тревогу с полицией, и обозначиться, что с ним все хорошо, действительно стоило.
Росси в ответ на его сообщение прислал короткое: «Понятно. Хорошего вечера» и стало слегка неловко. Кажется, для того не было ничего удивительного в том, что сейчас Шнайдер ехал непонятно куда вместе с Паулем.
— Он видел тебя? — спросил Шнайдер, повернулся даже, готовый уличить Пауля во вранье, но тот вполне убедительно покачал головой в отрицательном жесте, не отводя от трассы взгляд.
— Нет, не думаю — слишком занят был барабанами своего сиятельного работодателя. Просто… По какой ещё причине такой хороший и правильный мальчик, как ты, мог так невежливо куда-то свалить, как не из-за меня?
— Логично… Из-за тебя всегда все проблемы, — согласился Шнайдер.
— Расскажи мне об этом больше! — фыркнул Пауль. — Разве это я виноват в том, что нежданно-негаданно сорвался из Берлина в Милан, а потом ещё тарахтел до Ровиго? Так торопился на самолет, что даже сандалии свои любимые забыл.
— Ну не я же…
Пауль бросил на него короткий укоризненный взгляд с затаенной на дне нежностью, и Шнайдер умолк, поджав губы.
— Я тебе предлагал лететь со мной. Мог даже в сандалиях сразу, чтобы не забыть.
— Зато получился сюрприз. Ты же обрадовался?
— Да… Но куда больше я бы обрадовался ванне и кондиционеру, — съязвил Шнайдер, на что Пауль рассмеялся.
— Море и ветер твои ванна с кондиционером, радость моя. Потерпи, мы уже проехали половину пути.
Наверно, в общем у них ушло около часа на то, чтобы добраться до пляжа. Луна красиво освещала едва плескавшиеся в берег волны, перебегала с гребня на гребень серебристой юркой змейкой, а тихий плеск уютным клубком свернулся в ушах стоило только выйти из машины.
Довольно Шнайдер потянулся, разминая подрагивающие от усталости мышцы, но насладиться ночью и прибоем не дали: сжав ягодицы так, что стрельнуло болью, Пауль прижался к нему всем телом и набросился на губы, раз за разом обмахивая солёную кожу языком. Его движения были наполнены жадностью, одержимостью, какой-то тупой звериной жаждой, Шнайдер невольно сделал шаг назад, сдавшись напору, но далеко уйти ему никто не позволил.
— Наконец-то… Голову мне сносишь, поганец… Иди сюда скорее…
Пауль целовал его, и шептал, и снова целовал, шарил беспорядочно руками по телу, то задирая майку, то ныряя под штанины шорт, и не давал Шнайдеру ни мгновения передышки. Оставив в покое губы, спустился ниже, на так влекущую его шею, показательно втянул носом воздух и широко мокро лизнул, одновременно скребя ногтями кожу на пояснице.
Тело прошила дрожь предвкушения, Шнайдер откинул голову, приглашая, и коротко простонал, когда приглашение приняли. Пауль знал, конечно же давно знал, как и где его касаться, поэтому по телу бежали искорки возбуждения, а голова кружилась от желания почувствовать больше. Дать больше, и чтобы Пауль обязательно кусал вот так, и сходил с ума вот так — настолько, чтобы купить первый же билет и оказаться здесь, с ним. Ради него.
Шнайдер замычал, откликнувшись на ощутимый засос, Пауль в ответ сильнее сжал его в руках, замер языком под подбородком, а после отстранился и поймал взгляд. Он выглядел пьяным, решительным, он хотел Шнайдер так откровенно, что его пальцы подрагивали, и эта нервная дрожь с бедер расходилась по всему телу, оседала в паху жаром, от которого хотелось поскорее избавиться.
— Идём, — хрипло бросил он и потащил Шнайдера за руку, прихватив из машины пиджак.
Было поздно, так что пляж дышал уединением. Расстелив пиджак на песке, Пауль толкнул Шнайдера лечь на него, а сам пристроился сверху. Его колено оказалось у Шнайдера между бедер, давило теперь так деликатно, что хотелось позорно скулить и просить большего. Хотелось, чтобы Пауль обнял покрепче, чтобы сжал умелыми пальцами член, чтобы дал сжать свой, чтобы целовал — кожа к коже, пока стыдливый лунный свет едва обрисовывал их силуэты, и Шнайдер задыхался, охваченный острым возбуждением, жаждой большего.
— Сними рубашку, — хрипло бросил он, беспорядочно вороша волосы Пауля, но тот протестующие заворчал и прикусил за сосок прямо сквозь майку, заставив захлебнуться стоном.
— Сначала я тебя хорошенько вылижу, как и обещал. Потом все остальное.
Нервными руками Пауль рывком задрал Шнайдеру майку, больше не в силах терпеть, чтобы снять ее, и с довольным стоном приник лицом к груди. Запорхал, заскользил языком по подсохшей, но все равно влажной коже, снизу вверх, под грудью и между, действительно слизывая пот со старательностью, достойной восхищения, причмокивая иногда от удовольствия. В лицо Шнайдеру бросился жар, стыд такой силы, что щеки, казалось, обожгло. Он прикусил себя за палец, сдерживая стоны, все равно иррационально опасаясь, что их может кто-нибудь увидеть, пока сквозь ресницы наблюдал за тем, как Пауль с наслаждением лижет его солёную кожу, и умирал от смущения.
Подобное не было ново для него: после концертов все они напоминали стаю потных лесных хряков: одинаково мокрых и одинаково же вонючих. Пот давно стал привычной субстанцией, Пауль давно обозначился с этим своим небольшим фетишем, но никогда прежде он не вылизывал Шнайдера спустя такое количество времени и никогда — с таким наслаждением.
Действуя последовательно и тщательно, он переместился на живот только тогда, когда полностью облизал грудь и возле подмышек — там, где позволяла собравшаяся гармошкой ткань майки, только тогда, когда кожа снова не оказалось мокрой — уже от слюны, отчего одолевало приятное чувство прохлады. Только тогда, когда соски не начали ныть, истерзанные зубами и языком настолько, что припухли и отчетливо выделялись даже в серебристом полумраке ночи.
— Оставлю на сладкое, — хриплым голосом бросил Пауль, имея в виду подмышки, и прихватил зубами складку живота, заставив Шнайдера охнуть и выгнуться.
Его видимо вело от желания, руками он шарил по телу Шнайдера, ныряя под штанины шорт, гладил бедра и колени, одновременно потираясь твердым членом, и шумно сорвано дышал. Его желание отражалось и множилось у Шнайдера внутри, было приятно и стыдно от того, как Пауль лизал его тело, покрытое потом, запах которого со временем стал только острее. Хотелось, чтобы все прекратилось — и одновременно чтобы ничто не заканчивалось, потому что Шнайдеру нравилось то, как раболепно раз за разом Пауль приникал к его коже, тихо мыча в удовольствие от собственных действий. Даже тут, у моря, где гулял свежий бриз, снова стало жарко, снова Шнайдер ощущал себя липким и мокрым, скользким, раскаленным, но Пауль вылизывал его — и все, кроме его языка, становилось неважным.
Не отвлекаясь от живота, Пауль сместил руки ниже, к икрам и щиколоткам, и потащил со Шнайдера кроссовку.
— Черт, Пауль, я воняю… Дай хоть в море сполоснуться, — подрагивающим голосом нервно обронил Шнайдер, но покорно позволил стянуть с себя носок следом за кроссовкой, а после то же самое проделать со второй ногой. Песок тут же прилип к влажной ступне, вторую Пауль спас, разместив у себя напротив паха, и вплел пальцы между пальцев ног Шнайдера, дрожаще выдохнув от одолевающего его наслаждения.
— Заткнись. Раздевайся. Я хочу чувствовать твой вкус, а не песок с медузами, — едва дыша, вытолкнул он из себя, мягко поглаживая и массируя Шнайдеру возвышенность под большим пальцем. Суховатые прикосновения к влажной коже ощущались чересчур остро, Шнайдер вздрогнул, сильнее надавил ступней Паулю на член, прекрасно чувствуя тот — твердый и горячий, сквозь тонкую ткань брюк, добившись жалкого скулежа.
Помедлив, он заизвивался, чтобы стянуть майку, а когда, наконец, освободился — Пауль уже вжался лицом в его подмышку, нетерпеливо постанывая.
Он тут же принялся обмахивать языком кожу, царапаясь в чувствительном месте бородкой, прикусывать, покрывать слюной каждый сантиметр, одной рукой удерживая ступню Шнайдера у своего члена, а другой скользнув за резинку шорт. От прикосновения к изнывавшему без внимания члену Шнайдера подбросило на песке, он жалко простонал Паулю в макушку и нервно сжал его волосы, пока благосклонно позволял вылизывать себя там, куда даже смотрел нечасто. Пауль урчал что-то неразборчивое, но бесконечно довольное, толкался в ступню Шнайдера пахом, и не спешил выныривать, так что пришлось потащить его за волосы, чтобы сполна насладиться тупым удовлетворением, застывшем в его лице.
— Грязное животное… Хватит уже, иди сюда… — задыхаясь, произнес Шнайдер. Ловких, но нарочито медлящих пальцев ему было отчаянно мало: Пауль мог бы часы провести, покрывая тело Шнайдера своей слюной, поэтому все приходилось брать в свои руки.
Дрожащими пальцами, в темноте и тесноте, Шнайдер кое-как расстегнул ширинку Пауля, пока тот полупьяно целовал его там, где еще недавно вылизывал. Сплюнув в ладонь, обхватил их члены и сразу же резко задвигал рукой, заставляя головки тереться друг о друга. Они оба застонали, подхватив его под колено, Пауль позволил обнять свой торс ногами, а после согнулся в три погибели так, чтобы спрятать лицо у Шнайдера в шее, и кончил спустя несколько торопливых движений, задушено мыча от острого удовольствия. Спустя время Шнайдер последовал за ним.
Какое-то время они лежали, пытаясь восстановить дыхание, после Пауль устало выпрямился и лениво погладил Шнайдера по бедру, заставив задрожать.
— А вот теперь можно и сполоснуться. Чтобы не быть грязным животным.
Улыбаясь, он мазнул пальцами Шнайдеру по животу там, где лужицей скопилась их сперма, лизнул после показательно подушечки, и Шнайдер закрыл рукой лицо, отрывисто посмеиваясь.