Work Text:
Через ажур тёмных занавесок пробивались первые лучи утреннего света. Чувствуя укол невнятной тревоги, Арлен в полусне потянулась рукой, на ощупь найдя своего сына рядом. Ласково и осторожно проведя ладонью по его маленькому спящему телу, она не упустила возможность погладить его мягкие кудрявые волосы.
Беззвучно она поднялась с кровати, накинула халат поверх ночной сорочки и закрыла шторы плотнее, заслонив свет и не давая ему разбудить младенца, а затем ленивым шагом направилась в ванную. Жить долго в одном и том же доме, а не палатке или отеле, проводить утренние процедуры обычными, а не походными туалетными принадлежностями всё ещё чувствовалось каким-то неправильным. Ей было сложно привыкнуть к осёдлой мирной жизни, не говоря уже о жизни с болезнью, ограничивающей её передвижение. Их славное восхождение было окончено, и теперь оставалось лишь научиться жить с теми дарами и проклятиями, что Башня одарила их в пути.
13 Великих Воинов, стремившихся к вершине, столкнулись с тупиком и были вынуждены повернуть назад. Как животные, загнанные толпой в тесный загон, они успели поцапаться друг с другом, но им хватило ума вовремя разойтись по разным углам. Раньше они не представляли жизни друг без друга, но когда они стали подобными богам, в каждом из них что-то изменилось. С силой пришло желание сиять на небосклонах простых людей одинокими солнцами, безраздельно владея властью в границах своих земель.
Арлен хотелось верить, что они с Ви вели бы более благочестивый и менее пафосный образ жизни, чем остальные, но прежде, чем она смогла бы проявить внутренние моральные качества, смирив свою гордость и дав пример другим, неизвестный недуг низвёл её из богини в статус благородной дамы в болезни.
Она хотела бы верить в то, что не виновата в собственном недуге, что ни одно из заклятий, сваренных зелий или артефактов древних цивилизаций в её коллекции не могло так сильно повлиять на её здоровье, но она никогда не могла быть в этом уверена. Арлен боролась с чувством вины за то, что плохо помнит первые моменты жизни сына, за то, что Ви вынужден был уйти на опасную экспедицию для поиска лекарства. Её пугали провалы в памяти, дымка, затянувшая воспоминания восхождения, будто стеревшая подробности её жизни навеки.
Всё это было слишком тяжёлым грузом, но она была благодарна небесам за то, что среди её старых друзей оказался тот, кто помог ей найти опору и приютил её у себя.
Услышав привычный звон маленького колокольчика, она прошла к двери прихожей.
— Доброе утро, госпожа Грейс, был ли ваш сон мирным сегодня? — на пороге, как всегда, стоял благосклонный правитель земли, на которой они жили.
— Вашей милостью, моё бодрствование продолжает быть более мирным и приятным, нежели мой беспокойный сон, — сонно зевнув прежде, чем ответить, сказала она, передразнивая его дурацкую привычку говорить формально даже с друзьями, когда он не знает, что сказать.
— Неудивительно, ведь на страже вашей яви стою я, а образы снов приходят и уходят по своим собственным законам.
Хан вошел внутрь, разувшись у порога, также как делал и каждое утро до этого. Он навещал их каждый день, принося завтрак. Во время восхождения он первым делом каждый день перезаплетал свои косы каким-то хитрым плетением, но теперь, когда он заходил утром, его волосы были растрепаны, собраны в быстрый хвост или висели в остатках прически прошлого дня. Возможно, на нём тоже сказывалась депрессия окончания их путешествия, но Арлен предпочитала думать, что он попросту ставит её с ребёнком выше, чем свои утренние ритуалы.
Когда Ви ушёл, она перебралась жить к Ари, сменив 43-ий Этаж 94-м. У Грейсов не было слуг, которые могли бы позаботиться о ней, они даже нормальный дом не успели возвести. Хан был одним из её близких друзей, а также просто очень хорошим человеком, который помог ей переехать, радушно принял её и даже смог найти способ замедлить ход болезни и облегчить симптомы. Если бы не он, она осталась бы прикованной к постели и не смогла бы заботиться о своём малыше, поэтому она была безмерно ему благодарна.
Они позавтракали вместе, поговорили об обыденных вещах, планах на день, её самочувствии, здоровье ребёнка, погоде. Периодически ей казалось, что она слышит детский плач, и она спешно уходила в спальню только чтобы вернуться назад, удостоверившись в том, что дитя ещё спит.
Когда он всё-таки проснулся, Арлен, не прерывая беседы, села кормить его грудью в кресле гостиной. Она не хотела уподобляться снобским женам аристократии, скрывавшим кормление или вовсе отказывающимся от него для сохранения «возвышенного образа знати». Хан всегда реагировал на это спокойно, иногда спрашивая, нужно ли Арлен что-нибудь ещё для кормления или удобства малыша в целом.
Арлен многое повидала, но её маленький мальчик был самым милым созданием, что она когда-либо видела. В его сонных глазках будто сияли звёзды, а его тихий голос и лепетание было милее для неё песни на любом языке мира. Как бы она хотела, чтобы Ви был рядом с ней в такие моменты.
Как мать впервые, она всё ещё не могла определиться с именем. Ей хотелось бы ещё раз посоветоваться с Ви, но пока что она не могла этого сделать. Они так и не определились во время беременности, а после родов оказались на время разлучены. Они задумывались над именем на букву «W», продолжая традицию прозвища «V», если родится мальчик, и над именем на букву «B», если родится девочка, продолжая логику следующей буквы по алфавиту, но уже от «A» Арлен. Раз у них родился сын, имя «Уэйн» почему-то казалось самым подходящим, но она всё равно ждала возвращения Ви чтобы назвать так ребёнка официально. Пока они жили здесь, вдвоём в маленьком домике, в разговорах ей и Хану хватало местоимений.
— Он так много спит… — обеспокоенно произнесла она, глядя на малютку.
— А сколько он должен спать в таком возрасте?
— Я не знаю… Дети бывают разными, но вдруг я что-то делаю не так? Что если я не справляюсь?
— Арлен… — голос Хана прозвучал осторожно, будто выбирая слова, — Ты прекрасно справляешься, но тебе нужно беречь себя и не перенапрягать своё сердце тревогами. Если ты чувствуешь, что тебе тяжело, у меня есть люди, которые могли бы помочь позаботиться о нём в течение дня, а ночью возвращали бы его тебе.
— Нет.
Неизвестная сила заставила Арлен рефлекторно сжать пальцы на ребёнке, будто она была готова к тому, что его сейчас попытаются вырвать из её рук. На её глаза выступили слёзы, а в горле будто встал ком.
— Нет, — повторила она спокойнее, поймав на себе обеспокоенный взгляд Хана, — Он должен остаться со мной. Я не смогу отпустить его от себя. Я не знаю почему, но мне кажется, что моё сердце разобьется на куски даже от одного дня разлуки с ним, поэтому, пока я вообще могу двигаться, я буду заботиться о нём. Это сложно объяснить, но… наверное, это может понять только тот, кто сам является родителем.
Она запомнила, как Хан понимающе кивнул, проглотив слова встревоженности, и больше не предлагал подобной помощи.
Они долго молчали вместе, а когда ему пришла пора уходить, она обняла его на прощание, привычно уткнувшись в пряди светлых волос, спадающих на его шею. От Хана всегда пахло нежными цветами и спокойствием. Он осторожно потрепал её по плечу и как всегда на прощание сказал, что она может позвать его в любое время или попросить его о чем-то, чего ей не хватает.
Он был единственным, кто навещал её в этом доме, единственным взрослым человеком, на которого она могла рассчитывать здесь. Болезнь Арлен удавалось сдерживать только в контролируемых условиях, встречи с другими, новыми людьми она переносила плохо, а старые знакомые не спешили её проведать.
Они с ребёнком жили уединенно, в уютном домике возле озера, окруженного огромным садом с живой изгородью, мраморными колоннами и фонтанами. Выходившая из сада каменная дорожка вела через мост над рекой, а потом вела в лес и разделялась на множество троп. Сыну не нравилось в лесу, да и ей атмосфера там казалась слишком мрачной, так что они редко выходили гулять дальше неспешной реки.
Вдали, за кронами деревьев, ей мерещилось странное здание, темная башня, будто накрытая тенью даже в самый светлый день. Взгляд Хана отчего-то начинал выглядеть виноватым каждый раз, когда она спрашивала о ней. Он говорил, что в прошлом там располагался то ли алтарь, то ли обсерватория. Строение было заброшено задолго до того, как он пришел на этот Этаж и из-за сложностей архаичной постройки он никак не мог ни закончить там ремонт, ни решиться снести. Он просил не ходить туда, так как здание разваливалось, а старые материалы покрылись плесенью, испускавшей токсичные споры. Впрочем, Арлен и не горела желанием таскаться по лесу с ребёнком на руках.
Каждый день шёл по привычному расписанию. Она просыпалась, кормила ребенка, гуляла с ним, играла, кормила, укладывала спать днем, читала книги, делала посильную работу по дому, оставляя остальное людям Хана, которые приходили помочь с хозяйством когда Арлен с ребёнком гуляли, отдыхала, кормила, гуляла, купала, укладывала спать на ночь. Каждый день заканчивался на тихой колыбельной, каждое утро начиналось с нежных солнечных лучей, так тянулось их спокойное и размеренное существование. Арлен не становилось ни лучше, ни хуже, но некая скука накапливалась в ней. Тяжёлые эмоции уходили на второй план каждый раз, когда она смотрела на своего малыша, но они никогда не покидали её насовсем. Она тосковала по Ви, иногда садясь писать ему письма, но из-под её пера никогда не выходило ничего более содержательного, чем «Я люблю тебя. Пожалуйста, береги себя и возвращайся скорее. Нашему мальчику нужен отец.»
Однажды, когда она пригласила Хана прогуляться с ней и ребёнком по саду, по пути их привычного маршрута она впервые заметила необычный куст с нежно-фиолетовыми цветами с жёлтой сердцевиной. Он выделялся на фоне зелёной травы и был не похож на другие, белые, голубоватые или розовые цветы, которые под руководством Хана обычно были посажены здесь.
— Какой красивый, — Арлен наклонилась поближе и протянула к нему руку прежде, чем Хан потянулся остановить её.
— Осторожнее, это голубой паслён, — Хан встревоженно потянул её за рукав, — Я не знаю, как он здесь оказался, но осторожнее с ним, это сорняк, и к тому же токсичный.
— Мне он нравится, — Арлен убрала руку Хана от себя и привстала, — Хочу, чтобы он остался. Обещай, что твои люди его не тронут.
Хан бросил опасливый взгляд на цветок и вздохнул.
— Только если пообещаешь его не есть.
— Пока ты мне об этом не сказал, я и не задумывалась… Хорошо, не буду.
Со временем она стала замечать всё больше кустов паслёна в округе. Возможно, Хан решил смирить свою гипер-опекающую натуру и позволил ему разрастись по её желанию, возможно, темпы роста растения превышали скорость его выполки. Память к Арлен не возвращалась и яснее не становилась, но ей казалось, что она когда-то слышала о том, что раньше паслён использовали как лекарство. Она задумывалась о том, мог ли он помочь с её недугом.
Она доверяла Хану, но какой-то голос внутри неё ближе к ночи становился сильнее и шептал «А что если он знал, что этот цветок это нужное лекарство для тебя? Что если ему просто нравится держать тебя слабой и заточенной? Больна ли ты на самом деле? Ты здесь, как узник в пещере, отрезана от реального мира. Когда Ви придёт, скажет ли Хан тебе об этом? Что, если выход отсюда находится в старой башне за лесом?». Арлен отмахивалась от этих мыслей. Она отвлекала себя заботой о ребёнке, чтением, домашними делами, даже решила вновь заняться азами алхимии и прописями латыни. Дни, похожие друг на друга, тянулись один за другим, пока не случилась одна знаменательная ночь.
Впервые в их маленьком уютном мире началась гроза.
Днём всё было ясно, но ближе к полуночи грянул гром. Дождь лил градом. Ветер выл, и в его завываниях она ясно слышала был крик и плач младенца, что мешал ей уснуть. Она постоянно проверяла кроватку своего мальчика, но на удивление он спал крепким сном, игнорируя шум снаружи. По правде говоря, жуткая мысль пришла к ней в голову, и она поспешила наклониться к нему, прислонив ухо и прислушавшись к дыханию и сердцебиению. Всё было в норме, но что-то не давало ей покоя.
Внезапно послышался шум из гостиной — окно распахнулось и впустило ветер и дождь внутрь. Шторы бились в порывах ветра и книжки и мелкая утварь начали летать по комнате. Арлен тут же прибежала закрыть створки, и пока она старалась сладить с их затворкой, краем глаза она заметила слабый источник света по другую сторону леса. Мурашки прошлись по её спине. В старой башне кто-то был.
Оставив в комнате сына ночник и поцеловав его в лобик, нанеся защитное заклинание, она, не теряя ни минуты, накинула на себя плащ с капюшоном и отправилась в лес. Боясь привлечь внимание, она не стала брать с собой лампу и просто шла по дождю и грозе в сторону света башни. Ей чудилось, что тропинка, по которой она шла, была усажена голубым паслёном с обеих сторон. Её зрение начало мутнеть и сознание то тускло, то вновь вспыхивало вместе с очередной вспышкой молнии. Лес то сужался, то расходился перед ней, но она старалась держать себя в руках и не обращать внимание на странности. Неизвестная сила манила её вперед, к таинственному свету.
Наконец, она добралась до обветшалого каменного строения, покосившегося над обрывом. Башня в темноте как будто извивалась, меняла форму перед её глазами. Мир вокруг неё становился нечетким, но это не помешало ей найти дверь и пройтись по скрипящим винтовым ступеням наверх. Каждый звук будто умолял её повернуть обратно, но ей удалось дойти наверх и распахнуть дверь.
В один момент шум снаружи стих. Ни дождя, ни грозы, ни ветра. Комната наверху была гораздо просторнее, чем казалась снаружи. Стены были гладкие, будто мраморные, высокие окна в человеческий рост, совсем не похоже на отделку снаружи. На стенах висели светильники из суспендиума, а на высоком потолке мерцали имитации звёзд. Комната была будто затянута легкой дымкой, огромна и пуста, не считая большого объекта посередине.
Там висел кровать-люлька в форме полумесяца.
Арлен не помнила, как дошла до неё. Просто помнила как притянула её к себе и заглянула внутрь. Среди подушек и одеял лежало, будто кукла, накрытое вышитой тканью тело маленького ребёнка, по размеру точь в точь, как её сын, может, чуть меньше. Не веря своим глазам, она потянулась к нему. Случайно стянув покров, она увидела копию своего ребёнка. С закрытыми глазами, без дыхания и с полой дырой посреди груди.
Арлен упала на колени и схватилась за голову. Её будто прошибло током. Сознание стало более ясным чем когда-либо, и с невероятной головной болью к ней начали возвращаться воспоминания. Она начала кричать и рвать волосы, захлебываясь в безутешном плаче.
Всё, абсолютно всё, с чем она жила здесь, было абсолютной, жестокой ложью. И держал её в этой клетке иллюзии никто другой, как…
— Арлен! Арлен, ты здесь, боже мой… Арлен, ты меня слышишь? Взгляни на меня, Арлен! Арлен, всё будет хорошо, давай вернемся домой?
За её спиной появился высокая фигура в белых одеждах. Она замерла и остановила свой плач, подняв на него исподлобья тёмный взгляд, полный ненависти. Хан, стремившийся наклониться к ней, застыл на месте, как добыча перед охотником.
— Ты…
— Ты.
— Это всё ты!
Он не сопротивлялся, упав на пол, когда она прыгнула на него и начала душить.
— Ты что о себе возомнил! Я что для тебя, игрушка какая-то, которую можно оставить в кукольном домике и смотреть как она играет в дочки-матери! — сжимая пальцы на его шее, она начала бить его головой о мраморный пол, пока он продолжал смотреть на неё взглядом, полным стыда и сочувствия, глазами, которые ей хотелось бы выжечь. На её глазах вновь выступили слёзы, но теперь от злости и беспомощности, — Как ты мог… Как ты мог врать обо всём?! Как ты, имперское отродье, мог притворяться передо мной паенькой! Как ты посмел заставить меня поверить, что моя семья… — у неё перехватило дыхание, — Что они ещё живы! Зачем ты украл и заточил меня?! Отвечай, мерзавец, это какая-то пытка от монстра на троне или ты сам захотел надо мной поиздеваться?!
Она с силой впечатала его в пол, оставив на поверхности вмятину и несколько капель золотой крови. Хан даже не шелохнулся, продолжая смотреть на неё. Когда она закончила и отпустила хватку его горла, он начал тихо говорить спокойным тоном.
— Моя дорогая, Арлен… Я так рад услышать тебя «настоящую» снова. Я сожалею о том, что мне пришлось прибегнуть к таким методам, видит бог, я бы не стал делать ничего из этого, если бы что-то другое работало… Я просто хотел помочь.
— О чём ты говоришь? Опять ты начинаешь врать, — гневно прошептала она, пытаясь, однако, расшифровать его слова.
— Арлен, я клянусь, что говорю правду. Теперь… у меня больше нет причин врать, — он повернул голову в сторону люльки, пытаясь уйти от её пронзающего взгляда, — Ты пришла на порог моего дома, не реагируя в беспамятстве на окружающий мир, держа в руках свёрток с чем-то тяжелым. Я не знаю, что конкретно привело тебя ко мне, но я никогда не отказывал людям в помощи… Говоря совершенно честно, я не помнил про тебя ничего, кроме смутного знания о том, что ты была «врагом Империи». Я узнал это по заклятию, которым ты опечатал тело ребёнка.
Хан снова поднял взгляд на неё.
— Я понял, что ты необычный человек, даже среди Офицеров… мало у кого есть такие контракты, как у Глав Великих Семей, — отпечатки от пальцев Арлен на его горле начали исчезать, — На тебя находили приступы, когда ты пыталась навредить себе, но, какие бы отчаянные способы ты не находила, на тебе не оставалось ни царапинки. К тому же, чувствуя Шинсу вокруг тебя, колеблющееся и обвивающее вокруг, но никогда не проникающее внутрь твоего организма, подобно тому, не смешиваются солёная и пресная вода разной плотности, легко было понять, что ты тоже являешься Незаконной. Я понял, что ты являешься одной из тайн, которые были скрыты во имя «безопасности».
— И почему же ты не прогнал меня? — Арлен откинулась и села рядом, с презрением смотря на Хана и закрывая своей спиной люльку с ребёнком от его взгляда, — Сколько тебя помню, ты всегда стремился к безопасности и не лез на рожон.
— Я узнал в шраме ребёнка след клинка Захарда, — сухо проговорил Хан, закрыв глаза, — Не пойми меня неправильно, я в любом случае нашёл бы тех, кто мог бы тебе помочь, но после увиденного, я понял, что уже знаю слишком много и что если бы я передал тебя кому-то ещё, у них бы тоже были проблемы.
— Какая забота.
— Честно говоря, я не знал, что мне делать, но знал, что всё, что случилось с тобой и твоим ребёнком это и моя вина тоже. Я чувствовал, что должен узнать больше. Я нашел среди заклятий способ заглянуть в твой сломанный разум, я впитал в себя твою память и узнал о том, что было с нами раньше и что случилось с тобой теперь. Я знаю, что тебе не нужны мои соболезнования, но то, что произошло с вашей семьей было воистину чудовищно… Я не смог ни остановить войну, ни помочь вам. Единственное, что я ещё мог сделать — найти способ помочь тебе.
Арлен фыркнула, прижав к себе ноги и обняв коленки. Она начала медленно раскачиваться, пытаясь вспомнить, что действительно происходило с ней после дня смерти сына и Ви, но в гудящей голове была только пустота.
— Я перепробовал все способы привести тебя в чувства, но ничего не помогало. Даже когда я собирал твой разум воедино заклятием, он снова распадался на части. Единственным способом, который позволял тебе снова начать мыслить и воспринимать происходящее было погрузить тебя в счастливый сон и заблокировать часть воспоминаний. Медленно, но находясь в грёзе, ты начинала реагировать на вещи, говорить слова, пользоваться простыми предметами. Ты начинала узнавать… меня, спрашивать о чем-то, выходить на улицу и любоваться видом.
— И ты решил, что я заслуживаю прожить так, в неведении, запертая в ограниченном мире?
— Моя несчастная Арлен, на твою долю выпало столько бед и я просто хотел помочь. Я не смог сохранить твоё счастье снаружи, я беспомощный лжец и всё, чем я мог утешить тебя, было иллюзией, — Хан медленно поднялся и положил руку на сердце, зная, что не имел права дотронуться до неё, — Каждый раз я создавал мир, где твой разум возвращался к жизни, но каждый раз, ты находила способ осознать, что он нереален и снова уходила в себя, — в его голос пробилась дрожь, которую он постарался сдержать, — Пожалуйста, прости меня за мою самонадеянность, за желание и невозможность спасти. Все остальные грехи я всё равно никогда не смогу отмолить, но я хочу, чтобы ты знала, что я тоже никогда не смогу простить себя. Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое… Я бы хотел остаться с Вами и защитить. Твой ребёнок… мир оказался слишком жесток к нему и слишком ласковым к Захарду.
Арлен молча встала. Она подошла к Хану и, разрываясь между порывом ударить его чем-то или разрыдаться, обняла его, уткнувшись в его светлые волосы. Она ненавидела его как Главу Великой семьи и прислужника Империи, часть режима, человека, который был слишком мягок чтобы занять сторону восстания, но впервые за много лет она оказалась так близко к нему, что случайно увидела то же грустное и озадаченное лицо, те же витиеватые речи про помощь кому-то и стремление сделать чей-то мир лучше, превышающее возможность, какие были у её бывшего друга. Кем бы ни был мужчина перед ней, он был единственным, кто мог с ней разделить сейчас её горе.
— Арлен?.. Ты в порядке? Ты здесь? Ты меня слышишь? — встревоженно сказал Хан, осторожно похлопав её по плечу, — Если ты хочешь продолжить меня душить, ты делаешь это неправильно.
Невольно, она засмеялась, чем ещё больше напугала его.
— …спасибо. Пока я болела, ты позаботиля о моем сыне, ты даже накрыл его одеялом, чтобы он не простудился. Ты очень медленно соображаешь со своими решениями, но в тебе всё ещё есть что-то светлое. Когда я разрушу эту Империю до основания, я может даже оставлю тебя в живых, но ничего не могу обещать, — пробубнила она, прижавшись к нему.
— Арлен, ты всегда была добрейшим человеком из тех, кого я знал, — грустно улыбнувшись, он наконец-то смог обнять её по-настоящему и положил свою голову на её макушку, зная, что другой возможности больше не представится, — Береги себя.
Они простояли так какое-то время. Хан делал вид, что не замечает, как она плачет, и что у него самого ком в горле. Успокоившись, Арлен отстранилась от него.
— Нам с сыном пора. У нас ещё есть дела.
— Я не могу держать вас здесь ни минутой более. Если что-то понадобится, приходи в гости, у меня дома самый вкусный чай.
Не попрощавшись, Арлен забрала ребёнка и ушла. Хан остался один в комнате с пустой колыбелью.
***
Арлен возвращалась ещё несколько раз, в грязи и скуля, как раненое животное. Хан никогда не знал, насколько она оставалась в своем уме, но пока она могла осознавать реальность, говорить с ним и не пыталась навредить себе, он не смел погрузить её обратно в грёзу.
Сначала она не выпускала ребёнка из рук, но спустя несколько десятилетий, она начала оставлять его с ним, вероятно, когда понимала, что ей нужно идти туда, где для него будет слишком опасно. Она не говорила, куда уходит и когда вернется, но возвращалась, как правило, ещё более окровавленной и безумной во взгляде, сжимая в руках очередной проклятый или благославленный артефакт древних.
Хан оставил осторожные попытки предложить захоронить тело ребенка довольно быстро. Колыбель лунного серпа была и его детской, и его гробницей.
Иногда, когда мальчик оставался с ним надолго, Хан пел ему, подражая услышанной колыбельной Арлен. Он был встревожен тем, что вот-вот тоже пересечет грань здравого ума и присоединится к психозу Арлен о том, что ребенок ещё будет жить.
Он старался думать, что поет не безжизненному телу, а самому себе. Впрочем, Хан не знал, считается ли он сам живым человеком, и если они оба просто тела, застывшие во времени и выпавшие из естественного потока жизни, есть ли разница, кому из них посвящается колыбельная?
Дитя Грейс не было единственным ребенком, убитым Захардом, но в абсурдности и неминуемости своей смерти он был для Хана самой яркой иллюстрацией безчинств Короля, символом собственного бессилия. Когда он мог позаботиться о нём, проявить уважение к судьбе ребёнка, трагично погибшего из-за войны взрослых, он чувствовал себя легче, сохранить память о нем, то чувствовал, будто в мире ещё остались силы, способные хотя бы в маленьких вещах противиться воли власти.
Однажды Арлен забрала дитя и исчезла. Хан не знал, куда они делись, но молил небеса о благосклонности и удачном перерождении их душ.