Work Text:
Не все, кто блуждают, потеряны
Дж. Р. Р. Толкин, "Властелин Колец"
Хэнк пожалел мышей и тестировал свою сыворотку только на клетках. Клетки были намного проще целого Чарльза, и прежде один этот факт навсегда отвратил бы его от идеи опробовать вещество на себе.
Но времена меняются. Нынешнему Чарльзу так хреново, что он будет только рад отрастить что-нибудь, несовместимое с жизнью. В плохие дни, то есть почти всегда, спина у него болит до искр в глазах, а каждый вдох ощущается как удар. Глазам тесно в черепе, будто кто-то накачивает их изнутри маленьким насосом, свет слишком горячий, а силы в руках не хватает на то, чтобы поднять кружку.
Боль в спине? Мигрень? Слабость? Разочарование? Одиночество? Он собрал бинго несчастного старика, не успев разменять четвертый десяток.
Играть в русскую рулетку с непроверенной сывороткой — отличный способ завершить карьеру ученого. Впрочем, о менее экстремальных вариантах он тоже думает. У Чарльза не забрали пистолет, а он был отличником по анатомии — и как никто знает, куда надо стрелять.
Самоубийство — не выход, напоминает он себе, когда отчаяние подкатывает совсем близко. А еще это жестоко по отношению к Хэнку, которому придется разбираться с телом в одиночку. К тому же, врачи не для того потратили на Чарльза столько времени, чтобы вслед за спинным мозгом он лишил себя головного.
Он много об этом думает. Самоубийство — не выход, но пистолет теперь редко лежит в ящике, чаще в кармане халата. Когда спина болит особенно сильно, Чарльз стреляет в стену — все равно этот дом никому больше не нужен.
Конечно, в трезвом виде ему было бы стыдно портить бабушкины старинные панели. Но полностью трезвым он и не бывает. Пьет в основном бурбон — в таких количествах, что где-то наверняка есть кукурузная плантация, работающая исключительно на него одного.
Почта копится. Возможно, мир вокруг чего-то хочет от Чарльза, но он никого не ждет. Вернее, делает вид.
Эрика нет. Церебро его не находит, бывшие ученики молчат, в новостях ничего. Может, Эрик передумал перекраивать мир, а может, строит новые грандиозные планы — но его нет здесь, и вот все, что важно. Он мог бы сделать хоть что-то — видит бог, которого тоже нет, что Чарльзу после операции нужна была чертова поддержка.
Не от союзника или друга, но просто… вряд ли он в первый год жизни плакал больше, чем когда заново учился сидеть. Хэнк, глядя на это, бледнел так, что видно было под шерстью. Эрик, хладнокровная сволочь, бледнеть не умеет.
Чарльз мог бы стереть себе воспоминания, но мучительно боится. Забыть Рейвен, Дарвина, школу. И еще — хотя в этом он не признается — боится через несколько лет встретить Эрика снова. И снова влюбиться — а он это сделает, можно не сомневаться. Чарльз проклят чертовым Эриком, и потеряет голову быстрее, чем в первый раз. Для справки: тогда ему понадобилось около получаса.
Он хочет еще раз увидеть Эрика, обладая полным набором воспоминаний. О Кубе, ракетах, больнице, железных иголках капельниц, боли, тяжелых неподвижных ногах в кресле и пистолете. Увидеть и посмотреть ему в глаза.
Но Эрика нет, и жизнь с рудиментарными ногами грозит добить Чарльза раньше, чем он обретет смирение.
Вот почему, когда Хэнк приносит свою сыворотку, он соглашается без раздумий.
Вену жжет, но не прям чтобы невыносимо. Привычная боль между лопатками становится острее — и проходит. Тепло легким покалыванием расходится по ногам. В первый момент, когда Чарльзу удается дернуть пяткой, он так счастлив, что вскрикивает вслух.
Как он соскучился! Простые радости: болтать ногами, сидя в кресле, или в задумчивости подпинывать ножку стола. Такая ерунда, но он готов лопнуть от восторга. Хэнк светится от гордости, и Чарльз надеется, что может телепатически передать ему, как сильно благодарен.
Сюрприз: не может. Телепатии больше нет.
Кроме Хэнка в пустом особняке думать некому, и поначалу потеря способностей не кажется катастрофой. С полчаса Чарльз наслаждается тишиной: слушает часы в холле, птиц, старое радио — но не приглушенные расстоянием мысли. Никто не костерит дорогу к Вестчестеру, дожди и расплодившихся белок.
Впервые с двенадцати лет Чарльз один в своей голове.
Через час его накрывает паника. Тишина звучит как отсутствие жизни. Чарльз привык, что мир говорит с ним — чаще скучно, порой обидно, но всегда понятно. Теперь мир непроницаем, и это ощущается как удушье.
За отсутствием других подопытных Чарльз подолгу смотрит на Хэнка. Он ждет: вспышки, хотя бы еле заметного мерцания. Хэнк смотрит в ответ, и что он думает, не разобрать. Это беспокойство? Усталость? Разочарование? Раньше Чарльз знал бы, но теперь он вынужден действовать наугад.
Зато он может ходить. Неловко, как новорожденный жираф, и падая через каждые несколько шагов, но может ведь. Это прекрасно, но мысли сами собой постоянно возвращаются к пистолету.
Самое странное — зеркала. Раньше Чарльз видел себя чужими глазами, и это давало образу объем. Теперь есть только одна точка зрения. Хорошо ли он выглядит? Изменился ли? Может, стоит побриться? Он понятия не имеет.
Волосы — единственное, что ему, пожалуй, нравится в собственном отражении. Они отросли как-то сами собой, и Хэнк говорит, что Чарльз похож на бродягу. Грубовато — хотелось бы знать, как эта оценка звучала в мыслях.
Но цена желаниям — ноги. Он теперь как потасканная русалочка.
Кстати, о потасканности: более-менее освоив прямохождение, Чарльз пугает Хэнка заявлением, что собирается поехать в Нью-Йорк.
Ему страшно до тошноты — оказаться среди людей, которые думают что-то втихаря и не делятся. Несколько дней молчаливый город является Чарльзу в кошмарах, от которых он просыпается больным и разбитым. В конце концов он решает, что ожидание смерти хуже нее самой.
Живут же как-то все эти люди без телепатии.
Он готовится: находит самую неприметную черную рубашку и выбирает район, где бывшего профессора никто не сможет узнать. Гринвич-Виллидж полон отщепенцев всех мастей — и Чарльзу там самое место.
Собирался ли он в гей-бар? Позже он решит, что сделал это специально: мужчине едва за тридцать тяжело жить монахом, если он не монах. С женщинами сложнее: шлюхи пугают его со студенчества, а приличной девушке не нужен депрессивный инвалид.
Это отговорки, конечно. Просто девушки не станут трахать его, удерживая сильными руками за талию, кусаться и царапать шею щетиной.
Эрик не был особенно хорош в сексе, но он что-то сломал. В глубине души Чарльз знает, что не найдет здесь замены — но он надеется на альтернативу.
Прежде Чарльз никогда не был в таких местах. Зачем? Благодаря телепатии он мог заинтересовать кого угодно за пять минут, просто подбирая правильные слова. Теперь он чувствует себя актером, которого внезапно бросил суфлер.
Вышибала у двери окидывает его быстрым взглядом, кивает и предлагает расписаться в книге для посетителей. Видимо, заросший, но все еще прилично одетый Чарльз похож на местных завсегдатаев. Он не знает, как к этому относиться.
Чарльз мог бы вписать и собственное имя — терять ему нечего, но в такой вечер не хочется быть собой. Так в списке гостей появляется Сэр Пелинор — рыцарь, ищущий зверя. О том, что герой той книжки ловил вполне определенное чудище, Чарльз вспоминает, уже устроившись за стойкой[1].
В баре тихо и пахнет сигаретным дымом. Чарльз устраивается в углу, но все равно сразу чувствует на спине оценивающие взгляды. Раньше он расшифровал бы их на лету, но телепатии нет, и они висят в воздухе, непереведенные. Чего хотят все эти люди? Жалости? Секса? Поболтать?
Раньше секс был продолжением разговора. Чарльз входил в чужую голову, находил там желание, разгонял его, доводил партнера до точки — даже если тот сам не понимал, чего хочет. Это было похоже на дирижирование. Оркестр слушался, а в награду Чарльз получал удовольствие — не столько физическое, сколько интеллектуальное.
С Эриком, который запрещал залезать в свою голову, было иначе. Но о нем Чарльз старается не думать, потому что это верный способ уйти из бара в одиночестве.
В полутьме непросто разглядеть других посетителей. Некоторые мужчины здесь выглядят привлекательнее других. Чарльз мысленно хвалит себя за то, что среди них нет рыжих с зелеными глазами.
Он не заговаривает ни с кем первый, потому что боится ошибиться. Раньше это было бы невозможно, но теперь он обычный — просто мужчина с забавным акцентом, который хорошо говорит, но понятия не имеет, чего от него ждут.
Быть “как все” — это когда тебя могут отшить, обмануть, дать в морду за неправильные слова или разлюбить.
“Тебя разлюбили”, — напоминает Чарльз сам себе. Если вообще любили когда-нибудь.
Пришпоренный этой мыслью, он залпом глотает разбавленный виски и улыбается первому попавшемуся мужчине.
Мужика зовут Ларри. Он худой, с родинкой на скуле, работает аптекарем. Поболтав полчаса, они идут в мотель, потому что к Ларри домой нельзя: сосед стучит в стенку, когда слышит мужские голоса. Может быть, это вранье — Чарльз не знает, да ему и наплевать. Всю дорогу он старательно не думает, что творит.
Он лишился телепатии и, пожалуй, надежды, но не возможности заниматься сексом.
В целом, получается неплохо. Секс быстрый, почти деловой. Чарльза никто не хватает за талию, а металлический каркас кровати не дрожит в судорогах. А еще — у Ларри чистейший нью-йоркский выговор, отчего его попытки что-то сказать в процессе звучат неправильно.
Чарльз не кончает и делает вид, что это неважно. Отчасти так и есть: невероятно уже то, что он вообще оказался в чужой постели. Пока Ларри приводит себя в порядок, Чарльз прикрывает глаза. Раньше он слушал бы сводку чужих впечатлений, но без телепатии приходится думать о собственных.
У Ларри пальцы длиннее, чем у Эрика, а в квартире точно нет пистолетов. На стене портрет Кейса[2] — вряд ли этого парня привлекают идеи мирового господства. Когда они прощаются, Ларри смотрит сквозь Чарльза. Эрик смотрел внутрь, и за эту мысль Чарльз ненавидит себя всю обратную дорогу до Вестчестера.
Вторым через пару недель становится Стивен — адвокат с Парк-авеню. Ему под пятьдесят, хотя на вид и не скажешь, у него жена и двое детей. Для таких, как Чарльз, Стивен предусмотрел отдельную квартиру — с большой кроватью и почти без личных вещей. У него есть камера, чтобы снимать партнеров до, во время и после. Чарльз считает, что это отдает психопатией, но разрешает, потому что ему наплевать. Он пытается рассчитать вероятность, что Эрик однажды наткнется на эти снимки, и с мрачным удовольствием констатирует, что она не равна нулю.
Стивен просит его улыбнуться на камеру, но последний год у Чарльза с этим проблемы — выходит кривовато. Стивен расстраивается, и секс снова выходит так себе. Чарльз старается, предлагает попробовать еще раз, и ему даже удается кончить — зажмурившись и прижавшись лицом к матрасу. Стивен этого не замечает.
Одевшись, Чарльз улыбается ему на прощание — снова выходит плохо. На улице он стреляет у прохожего сигарету и грустно констатирует, что Эрик передал ему собственную неспособность улыбаться как человек.
Третьего, Марка, Чарльз цепляет по пьяни — это высокий мужчина с жесткими руками и командным голосом. У него квартира на последнем этаже и одеколон Brut — такой же, как был у Эрика.
С Марком они начинают целоваться еще в коридоре. Чарльза так плохо держат ноги, но он пугается — вдруг сыворотка перестает работать, если пациент пьян в дрова. Марк принимает это на свой счет, и до кровати Чарльза практически доносят. Впервые с начала этих сомнительных экспериментов ему по-настоящему хорошо. У Марка жесткие губы, и он руководит так уверенно, будто знает, что должно нравиться Чарльзу. Иногда — соседи осведомлены об этих моментах — он оказывается прав. Каркас кровати дрожит, но теперь по естественным причинам. Вытрахав из Чарльза все, кроме воспоминаний, Марк закуривает прямо в постели. Чарльз тоже тянется за пачкой — пристрастился после прошлого раза — и лампа неудачно высвечивает шрам на пояснице.
— Дерьмово, — констатирует Марк с видом профессионала. — Повезло, что ты ходить можешь.
Чарльз затягивается изо всех сил, стараясь не измениться в лице. Марк оказывается хирургом — и говорит, хотя его не спрашивали, что сохранить ноги после такого ранения мог только чертов везунчик.
Чарльз сбегает так быстро, что забывает в чужой квартире зонт и кошелек. Денег там довольно много — потому что Чарльз кто угодно, но точно не везунчик.
После Марка он решает завязать с гей-барами. Хэнк, который не был в курсе всех подробностей, но явно что-то подозревал, очень рад этому — до тех пор, пока Чарльз не начинает снова палить в стену.
Дома тишина — с телепатией или без — действует ему на нервы. Чарльз привыкает слушать музыку почти беспрерывно, просто чтобы забить эфир. Через пару недель он с удивлением осознает, что стал знатоком песен The Beatles.
Когда по инициативе Хэнка они тащатся на какой-то студенческий фестиваль, именно эти знания привлекают к Чарльзу Луи.
Он полная противоположность всему, что нравится Чарльзу в мужчинах. Во-первых, это не Эрик. Во-вторых, ему девятнадцать лет, он кудряв как херувим и носит джинсы с цветными заплатками.
Луи учится в Колумбии, и кто-то из его подруг даже читал про работы Чарльза по генетике. Поэтому — хочется думать, только поэтому — он называет Чарльза “сэром”, даже когда они оба оказываются без штанов. Это смешит до слез, но секс, тем не менее, получается неплохим.
Переборов страх перед своими ногами, Чарльз пробует быть сверху — в первый раз за долгое время. Луи стонет, просит не останавливаться, и Чарльзу плевать, правда это или лесть. На то, что парень несовершеннолетний, и все это можно счесть двойным преступлением, Чарльзу плевать тоже.
Ему не нравится, кем он стал, но у Луи есть бурбон, и с недавних пор этого достаточно.
Потом они лежат, кое-как вытеревшись цветной рубашкой, и Чарльз объясняет Луи, что делать, если при сексе пошла кровь. Они оба целы, но парень почти девственник, и смотрит на Чарльза как на гуру. Это неловко: Эрик всегда смотрел как на равного.
Опьянение отпускает, зато растет напряжение. Нервно поглядывая на Чарльза, Луи запускает пластинку: там Джон Леннон поет про свою единственную любовь[3].
“Я не могу поверить, что это случилось со мной”, — сообщает проигрыватель, и Чарльз понимает, что его сейчас стошнит.
Он уходит, пока Луи спит, оставив ему как можно более ласковую записку. Эрик сказал бы, что трахнуть парня и отпустить ему грехи — лицемерие, и был бы полностью прав.
Возвращаться домой, к осуждающим взглядам Хэнка, неловко. Чарльз гуляет по Нью-Йорку несколько дней, и так находит своего пятого — уже без имени и возраста, потому что это неважно.
Выясняется, что даже с работающими ногами трахаться в старом “фольксвагене” неудобно. Секс пахнет бензином и травой, и Чарльз ставит себе синяк на колене. Само по себе это не страшно, но он почему-то решает, что в этот момент окончательно потерял самоуважение.
Кончив с долгим стоном парень — хозяин машины — предлагает ему канистру с водой и сигарету. Они припарковались в каком-то парке, прохожих нет, и все это похоже на второсортный фильм. Только небо красивое — темно-синее с розовой полосой.
— Езжай домой, — советует парень, разглядывая Чарльза. — Тебе здесь не место.
— Почему?
— Ты ничего не ищешь. Обычно чуваки вроде тебя хотят приключений или чего-то типа, — парень хмыкает. — Ну, иногда любви, если идиоты. А у тебя, по-моему, все уже было, и ты это не отпустил. А знаешь, куда тянет груз? — он демонстративно опускает ладонь с зажженной сигаретой. — На дно.
Чарльз чувствует себя так, словно ему прямо сейчас оставляют душеспасительную записку.
— Думаешь, сидеть дома лучше?
— Чем спать с кем попало? Наверное. Ты кажешься неплохим парнем, а значит, достоин большего.
— Или так, или никак, — тихо говорит Чарльз.
— Твое тебя найдет, — парень тушит окурок и бросает его под колеса, — Главное не окочуриться до этого момента. Подкинуть тебя?
Они не разговаривают до самого вокзала. Пользуясь тем, что сыворотка продержит его на ногах еще несколько часов, Чарльз доезжает до ближайшей к Вестчестеру станции и идет пешком.
“Ты единственная любовь, которая у меня когда-либо была”, — вертится у него в голове.
Он добирается до особняка затемно и не таким бодрым, каким хотелось бы. Хорошо, что нет дождя — а то рисковал бы снова стать паралитиком прямо в лесу. Последний километр он тащится, преодолевая привычную, но все равно очень пугающую боль между лопаток.
К счастью, на звук ломающихся кустов из дома выходит Хэнк.
— Наконец-то! Я не знал, где тебя искать!
— Я в порядке.
— Чарльз, я не хочу лезть не в свое дело, но…
— Все в порядке. Я домой, — Чарльз шмыгает носом. — Насовсем.
При поддержке Хэнка Чарльз добирается до прихожей. Стул — вот главная его мечта.
Ноги постепенно отказывают, а боль со спины распространяется по всему телу. Недоверие Хэнка ощущается, как дурной запах. Не нужно быть телепатом, чтобы понять: в Чарльза он не верит.
— Ты слишком сильно изменился.
— Хотел найти…
— Замену, — перебивает Хэнк. — Чарльз, тебе нужно поговорить с Эриком. Не знаю, как, но…
Совершенно верно, думает Чарльз. Ему нужно поговорить с Эриком, посмотреть на Эрика, потрогать Эрика и, если клин действительно вышибается клином, переспать с Эриком. Снять с себя это проклятье и жить уже дальше.
Есть только одна проблема: никто не знает, где Эрик сейчас.
— Найди его.
— Я не волшебник, — Чарльз грустно разводит руками. — Технически, пока работает сыворотка, я даже не мутант.
— Но…
— У Эрика есть мой адрес, — Чарльз кое-как встает, намекая, что беседа закончена, — Он найдет меня без труда, если захочет.
Подволакивая немеющие ноги, Чарльз поворачивается спиной к Хэнку и лицом к лестнице. У него есть несколько минут до того, как сыворотка совсем перестанет работать.
В чем-то Хэнк прав: Чарльз изменился слишком сильно, и этот процесс уже не остановить. Уж точно не в особняке, полном призраков и дурных воспоминаний.
“Пожалуйста, — думает он, сжимая зубы, — Пожалуйста, Эрик, твою мать, найди меня”.