Последнее желание

Точно не в пещере Фумо, на пыточный подвал тоже не похоже — над головой были деревянные балки, рядом табурет и бочка, над которой курился пар, под ним дощатый пол — весь залитый тëмной кровью. Тут же, в луже, валялась раскрытая бритва. Он неловко попытался встать и увидел, что кровь льётся из длинных продольных ран на предплечьях. Тряпичная лента, зачем-то привязанная к левому запястью, пропиталась ею насквозь. Вэй Усянь попытался затянуть её потуже, чтобы остановить кровь, и понял, что не узнаёт свои руки. И ноги. Вообще всё тело было каким-то маленьким и тонким, как у подростка. Он посмотрел на грудь — вместо вэньского клейма под ключицей шла неровная дорожка из маленьких одинаковых шрамов — что это вообще? Ощупал лицо — но понял только, что оно всё в мыльной пене. На полу, там, куда лужа крови не дотекла, виднелось кровью же начерченное магическое построение.

Он не выжил в осаде Луаньзцан. Кто-то пожертвовал ему своё тело.

Вэй Усянь потянулся к разложенной на скамье одежде — надо было хоть как-то забинтовать раны, но тут за дверью послышались шаги. Он уронил халат на пол и начал размазывать кровь, затирая письмена. А по рукам всё текло. Жертвователь, кажется, не понял разницы между ритуалом и самоубийством. Ну, для него-то разницы никакой.

В дверь постучали.

— Молодой господин, я принёс вашу мазь. — Кто-то вежливый. Не заходил без приглашения.

Проклятые письмена было уже не прочесть, но старательно размазанное по полу пятно крови выглядело слишком странно. Сведущий в ритуалах заклинатель сразу заподозрит неладное. Вэй Усянь привстал — тут же закружилась голова — и потянул бочку за край на себя. Вода плеснула на пол.

— Молодой господин, у вас всё в порядке?

Бочка не удержала равновесия и опрокинулась, окатив горячей водой Вэй Усяня, вещи, окровавленный пол... Дверь распахнулась, и он успел увидеть в клубах пара незнакомого юношу в белых одеждах с белой лентой на лбу.

***

Вэй Усянь второй раз пришёл в себя в кровати, застеленной чистым бельём. Пахло лавандой и какими-то снадобьями. Солнце сквозь рисовую бумагу в окнах бросало на пол узор в виде стилизованных облаков. За окном щебетали птицы, а в коридоре кто-то вполголоса выговаривал — ученикам? слугам? — что-то про правила 108 и 214. Вэй Усянь ощутил странное наваждение, как будто вся его жизнь, с войной и тёмным заклинательством, и горой Луаньцзан, ему приснилась, он всё ещё учится в Гусу, и сейчас придёт Цзян Чэн и будет ворчать, что Вэй Усянь пропустил занятия, что учитель Лань опять закатил лекцию о безопасности на полчаса, и что Вэй Усянь позорит орден своими выходками…

Вэй Усянь отбросил одеяло и тут же зацепился взглядом за свои — не свои — руки.

Не придёт.

Предплечья были туго забинтованы, поверх наклеены целительские талисманы. Бинты напитались кровью с внутренней стороны. К сожалению, снадобья и талисманы могли лишь замедлить неизбежное. Раны от ритуала затянутся только тогда, когда он выполнит волю жертвователя — а волю-то он и не знал. Она должна была прозвучать в его голове в момент возрождения, но то ли ритуал провели с ошибкой, то ли…

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Вэй Усянь с некоторой опаской. Сейчас придётся изображать человека, о котором он ничего не знает.

— Очнулись, молодой господин Мо? — целитель вошёл в палату и устроился на табурете рядом с кроватью. — Ну? Как вы себя чувствуете?

Вэй Усянь помнил его с учёбы. Или с войны? Точно, они встречались в полевом лагере, когда Лани и Цзяны стояли вместе в предместьях Безночного города. В его испытующем взгляде, в интонации, с которой он произносил фамилию хозяина тела, был какой-то намёк, знать бы ещё на что.

— Добрый день, господин Лян. — Лян Чуфэй, вот как его звали. А то было бы неловко назвать кого-то “господин Лань” только за белую ленту. — Спасибо, что спасли мою жизнь.

— А. Вот как? Спасибо, значит? — Целитель взял его запястье и стал мерить пульс. — А вчера что-то не казалось, что она вам дорога.

Вэй Усянь тяжко вздохнул. Тем временем Лян Чуфэй заметил красные махры у бинтов, нахмурился, приложил ладонь к повязке, и Вэй Усянь почувствовал приток ци.

— Я… Осознал свою ошибку, — сказал он, просто чтобы отвлечь целителя. Тот мгновенно вскинул глаза на Вэй Усяня:

— Которую из?

Под этим пристальным взглядом было неуютно. Что произошло? Этот молодой Мо в Гусу на плохом счету? Насколько плохом? Вроде бы перед смертью его держали не в тюрьме, но… А ведь отметины на груди это ожоги. От пыточного инструмента. Что если раны у него на руках это заказ на убийство двух Ланей? Убийство всех Ланей и сожжение Облачных Глубин? Пока он лихорадочно соображал, как бы вытянуть из окружающих хоть какие-то сведения о личности жертвователя, Лян Чуфэй истолковал неловкую паузу по-своему.

— Дайте другую руку.

— Я чувствую, что не заслуживаю вашей заботы… — перевёл Вэй Усянь выражение его лица.

— Заботится о раненых мой долг, — Лян Чуфэй особенно выделил последнее слово. — Я лечил вас и буду лечить, что бы вы с собой ни делали. Но уж не рассчитывайте, что я буду сочувствовать вам.

Что он с собой делал, что?

— Я… В последнее время я был в отчаянии, — Вэй Усянь начал разведку местности, надеясь, что не провалится в трясину с первого шага. На самоубийство же идут от отчаяния? — Я чувствовал себя лишним здесь, ненужным…

— Я, я, я… — передразнил Лян Чуфэй, — Вы не пробовали — ну, так, ради интереса хотя бы? — иногда думать о других? Глава Лань выкупил вас из застенков башни Кои, буквально с плахи, Ханьгуан-цзюнь поселил вас в своём доме и сделал членом семьи. Как вы думаете, похоже это на ненужность?

— М-м-м, — неопределённо промычал Вэй Усянь. У жертвователя была интересная жизнь.

Лян Чуфэй опять понял его по-своему.

— Вы живёте на земле Облачных Глубин. При этом у вас нет обязанностей. С вас не требуют выполнения правил… кроме нескольких, которые нужны для вашей же безопасности… Вам не кажется,что это заслуживает с вашей стороны… — Он сделал паузу, как будто ждал, что Вэй Усянь догадается сам, — Не благодарности, нет, но хотя бы честности и уважения к другим людям?

Вэй Усянь похлопал глазами, выжидая подсказки, за которую можно будет ухватиться.

— Ученик, который передал вам бритву, сейчас наказан, а вы хотя бы поинтересовались его судьбой?

— Может, я сам добыл бритву, — буркнул Вэй Усянь. И провалился.

— Опять вы врёте! — выплюнул Лян Чуфэй с отвращением. — Лань Нян должен был сопровождать вас в баню, вы стали выпрашивать у него зеркало и бритву, якобы чтобы побриться перед приездом Ханьгуан-цзюня, и в конце концов он согласился побрить вас сам. На середине вы стали жаловаться, что от бритья у вас раздражение кожи, и попросили принести из вашей комнаты косметическую мазь. Лань Нян бросил бритву на столике и ушёл, а когда вернулся, вы успели вскрыть себе вены! Так всё было?

Наверное, так. Молодой Лань не стал бы лгать, им правила запрещают…

— Зачем же его наказали? Я его обманул, вся вина на мне. — Вэй Усянь как бы невзначай ощупал наполовину выбритый подбородок.

— За небрежение. — отрезал Лян Чуфэй. — Полежите тут в палате, пока не вернётся Ханьгуан-цзюнь. Тогда решим, что с вами делать. — И вышел.

Вэй Усянь сел на постели… и тут же упал назад — так сильно закружилась голова. Он не мог даже встать от слабости. Последний раз такое с ним было… да никогда. На сильном заклинателе заживает, как на собаке. Даже потом, на Луаньцзан, тьма держала его на ногах, даже после той приснопамятной дуэли с Цзян Чэном… Теперь не то. Он был в чужом слабом теле, не развившем золотого ядра. А ведь у него на носу какой-то квест, который хозяин тела считал невыполнимым для себя при жизни… Ох и задал ты мне задачку, молодой господин Мо!

Так, давайте подумаем. Молодой господин Мо был осуждён на казнь, но выкуплен — интересно, зачем? Жил в Облачных Глубинах, где пользовался загадочным покровительством братьев Лань. Его сопровождали даже в баню и не давали острых предметов. Но при этом сопровождение доверяли ученику, а не вооружённым воинам, а ещё он был частым гостем в целительских палатах… Кажется, молодой Мо — как его звали, кстати? — мог навредить лишь самому себе…

Чего мог хотеть такой человек? Свободы? Но не ценой полного небытия же? Мести за неправедный суд? Очищения своего имени? Вэй Усянь уцепился за эту мысль. Было бы неприятно оказаться орудием посмертных злодейств какого-нибудь негодяя, а это, пожалуй, достойная цель.

Но для начала он наметил себе цель поскромнее и осторожно спустил на пол ногу. Потом другую. Потом, не меняя лежачего положения, скатился с кровати и оказался перед ней на четвереньках. Под кроватью виднелось искомое — белый фарфоровый ночной горшок, расписанный облачками. Оставалось подлезть под кровать и протянуть руку…

В дверь постучали.

— Войдите, — ответил Вэй Усянь.

Негоже принимать посетителей, стоя на четвереньках пятой точкой к дверям, но менять позу было слишком сложно.

— Ваш завтрак, молодой господин Вэй… — сказал незнакомый молодой голос.

Вэй Усянь вздрогнул всем телом и ударился головой о боковину кровати. Спокойно. Вэй — очень распространённая фамилия, не обязательно это…

— Что с вами?

— Ничего, пустяки. — Он вынул голову из-под кровати. и увидел незнакомого молодого Ланя с подносом еды. Видимо, ученик целителей. — Я, вот… пописать хотел, горшок искал.

— О, вам нельзя вставать! Погодите, я принесу утку. — Он поставил на столик поднос, на котором была большая чаша для мытья рук, салат из свежих бамбуковых побегов, паровые булочки и чашка куриного бульона, который пах, как пища богов.

— Не-не не! Я справлюсь! Я хорошо себя чувствую, — заверил Вэй Усянь.

Ученик смутился и попятился к двери.

— Еду оставь! — выкрикнул Вэй Усянь ему вслед.

Ученик вернулся, когда Вэй Усянь покончил с личной гигиеной, и это было очень кстати. Когда тебя кормят с ложечки, это может и унизительно, но гораздо менее утомительно.

— А разве в Облачных Глубинах не запрещено мясо? — Спросил Вэй Усянь, хлебая наваристый бульон.

— Раненым, беременным и кормящим можно, господин Вэй.

— Я господин Мо, — зачем-то поправил его Вэй Усянь.

— Да?

Проклятье, почему вы у меня это спрашиваете?

— Целитель Лян так сказал.

— А, — ответил Лань со значением, понятным в этой комнате только ему.

— Как дела у Лань Няна? — спросил Вэй Усянь, чтобы увести разговор от неловкой темы. — Его пороли?

— Нет. Не уверен. Лань Нян должен сейчас в храме предков размышлять над своим поведением. Нам нельзя к нему.

“Хоть что-то человеческое в них осталось”, — подумал Вэй Усянь.

— Когда меня выпишут? — Этот вопрос он забыл задать целителю Ляну.

Ученик задумался.

— Сначала целители убедятся, что раны затянулись и не откроются после снятия талисманов. Потом… Вы потеряли гораздо больше крови, чем в прошлый раз. Пройдёт не меньше месяца, прежде чем вы поправитесь.

Вэй Усянь застонал. Нет, это совершенно невозможно. Как только целители заметят, что раны не затягиваются даже под талисманами, они заподозрят неладное. А если он будет целый месяц просто лежать вместо того, чтобы выполнять волю хозяина тела, раны воспалятся и он умрёт. И это будет самая глупая смерть на свете, нет, две самых глупых смерти подряд…

Стремясь поскорее восстановить силы, Вэй Усянь выхлебал бульон, поковырял салат, кое-как доел булочку — даже жевать казалось тяжёлым трудом, — поблагодарил молодого Ланя за заботу и провалился в сон без сновидений.

Он проснулся вечером — принесли ужин. И только Вэй Усянь успел посожалеть про себя, как же это скучно — всё время только есть, спать и валяться в кровати, как в дверь снова постучали. На сей раз на пороге оказались два рослых красавца при мечах. Судя по плотности вышивки на верхних накидках, — из свиты главы ордена. Один из них нёс тазик с водой и полотенце.

— Молодой господин Мо, глава Лань желает вас видеть, — подтвердил один из них догадку Вэй Усяня. — Соблаговолите умыться и побриться.

— Мне не дают острых предметов, — напомнил Вэй Усянь.

— Это не станет препятствием, — сказал тот, что с тазиком, совершенно невозмутимо.

Телохранители главы Лань побрили его сами.

Лань Сичэнь когда-то считался в Гусу добрым шисюном. Он наказывал приглашённых учеников гораздо реже, чем его дядя или брат, и совсем не задирал нос — у него можно было попросить помощи и с учёбой, и с разрешением некоторых щекотливых ситуаций перед школьным начальством. Однако ж глава великого клана — это совсем другой разговор. На этом посту людям становится не до доброты…

Глава Лань зашёл в палату, присел на табурет рядом с кроватью, участливо справился о самочувствии. Вэй Усянь с любопытством разглядывал его, пытаясь угадать, сколько же лет он пропустил — но тщетно. Сильные заклинатели почти не меняются физически, Лань Сичэнь не был исключением. Но чем-то его облик неуловимо отличался от картинки из памяти. На военных советах было видно, что это ещё очень молодой человек, совсем немного старше Цзян Чэна, серьёзный и сильный, но не привыкший повелевать целым орденом. А сейчас он как будто врос в свою роль: не молодой, а без возраста, не мягкий, а милостивый, не спокойный, а далёкий от мирской суеты, как небожитель. Может, это оттого, что на войне они были товарищами по несчастью, и сам Вэй Усянь был по статусу лишь на ступеньку ниже глав, а вот молодой Мо с его прошлым по сравнению с главой Лань стоял где-то у подножия лестницы, ведущей в Облачные Глубины.

— Я рад, что вам лучше, — сказал Лань Сичэнь, заглянув своими тёплыми карими глазами прямо в душу, — но меня печалит, что вы сначала не пришли ко мне со своей болью. Мы семья. Помните, я говорил вам об этом? Ванцзи… бывает сложным человеком в общении. Если честно, с ним всем сложно, кроме меня. Но я старался быть хорошим старшим братом ему и надеюсь быть таким и для вас тоже.

— Ах, право, не стоит беспоко… — начал Вэй Усянь, но понял, что сказал глупость, и сменил тактику: — На самом деле я… Мне больше не хочется расставаться с жизнью. Мне теперь стыдно за то, что я так поступил. Перед целителями — за то, что отнял их время, и перед Лань Няном, которого наказали из-за меня. Перед Лань Чжанем… — Вэй Усянь замялся, не зная, как продолжить, и решил не продолжать, пусть сам додумает из того, какие у них были отношения. — И перед вами…

Лань Сичэнь кивнул.

— Стыд хорошее чувство, он предохраняет нас от повторения ошибок. Но в больших дозах он превращается в яд, разъедающий душу. Он может даже убить…— Он заглянул Вэй Усяню в глаза с пониманием, знать бы ещё, с пониманием чего?: — Целитель Лян вас совсем запугал, да?

— Да нет, меня так просто не… Кхм. Я… не держу на него обиды, правда. Он… хороший человек. Кажется…

— Хороший, — кивнул Лань Сичэнь. — Если б даже три тысячи правил не могли сделать из нас хороших людей, на что мы были бы годны? Но он бывает резковат. Как и дядя.

По мнению Вэй Усяня три тысячи правил могли сделать из людей только очень уставших и задёрганных людей, но вслух он это говорить не стал, и просто неопределённо пожал плечами. Лань Сичэнь, кажется, что-то понял:

— Человеку со стороны бывает трудно понять правила Гусу Лань, многим они кажутся чем-то громоздким и давящим…

— Да, — чистосердечно сказал Вэй Усянь, радуясь теме, на которую можно рассуждать, не кривя душой. — Я вообще не представляю, как вы, Лани, в этом живёте.

— С Ванцзи вы не говорили об этом? Мне нравится такое сравнение: правила — как перила на горной тропе в тумане. Не знаешь, куда сделать следующий шаг — хватайся за них. Не знаешь, как поступить, — поступай по правилам.

— Разве можно предусмотреть все ситуации, в которых человек не знает, как поступить?

— Нельзя, — согласился Лань Сичэнь. — Поэтому важно помнить: в конечном счёте человек важнее правил. Любовь важнее правил. Ванцзи… любит вас. Хотя ему сложно выражать чувства.

Вэй Усянь некстати представил себе Лань Чжаня, выражающего чувства, и его разобрал смех. В ужасе он закрыл лицо руками, потом уткнулся в подушку и лежал скорчившись, время от времени срываясь на писк и всхлипы.

— Простите, — выдавил он, когда немного отошел. — Простите, я веду себя неуместно. — Он выпрямился, расправил одеяло и начал вытирать с лица неподдельные слёзы.

Глава Лань был сама тактичность. Он дал Вэй Усяню успокоиться и осторожно продолжил:

— Если то, что грызёт вас изнутри, кажется вам чем-то постыдным… отбросьте это. Доверять людям… доверять своим близким — важнее, чем держать лицо и выглядеть правильным, понимаете меня?

Он сложил пальцы в печать, и пение птиц за окном, разговоры и шаги в коридоре исчезли, комната погрузилась в глухую ватную тишину. Вэй Усянь понял, что от него ждут какого-то признания. Он привстал на кровати и покивал головой, изображая почтительный поклон:

— Я очень благодарен вам, глава Лань.

— Старший брат.

— Старший брат, я очень ценю вашу… искренность. Я обязательно… поделюсь всем, что у меня на сердце, когда… — Вэй Усянь почувствовал что неудержимо краснеет от такого грубого вранья в глаза человеку, который от всего сердца предложил помощь. — Когда буду готов… Я ещё не готов… Не совсем… Простите.

Лань Сичэнь кивнул, не выказав ни тени разочарования.

— У меня для вас кое-что есть. — Он достал из рукава миниатюрную нефритовую шкатулочку и протянул Вэй Усяню. — Это поможет вам восстановить силы.

В шкатулочке лежала чёрная пилюля размером с вишневую косточку. Если Вэй Усянь правильно угадал, перед ним была настоящая драгоценность — такие пилюли позволяли тяжелобольному исцелиться, а здоровому продвинуться в совершенствовании с невероятной скоростью. Сами боги послали к нему Лань Сичэня!

— Благодарю, старший брат!

Вэй Усянь снова поклонился из положения сидя и уже собирался проглотить пилюлю, но его посетила одна мысль: ему всё время намекают на честность и какие-то стыдные тайны. Что, если там не только укрепляющее средство, но и сыворотка правды? Он захлопнул крышечку и замялся, теребя приятную на ощупь резную поверхность.

— Это так щедро с вашей стороны, я, наверное, не заслуживаю… Как осуждённый преступник…

— Я никогда не верил в то, что вы преступник. — легко отмахнулся Лань Сичэнь. — Иначе бы вас здесь не было.

— Правда? — Вэй Усянь порадовался, что желанная для него версия подтверждается.

— Вы нарушаете правила и доставляете неприятности адептам, и в Ланьлин Цзинь вы… возможно, вам действительно там не место… Но ритуальное убийство ребёнка… — Он помрачнел лицом и покачал головой: — Нет. Вы не такой человек. Я не мог бы так ошибиться… — медленно проговорил он, потом встряхнулся и принял обычный безмятежный вид: — Но у меня будет одна просьба к вам.

— Какая?

— С пилюлей вы быстро поправитесь, и вас выпишут не позже, чем через три дня. К этому времени уже должен вернуться Ванцзи… Так вот, когда вернётся Ванцзи… Не заводите разговор о том, что с вами случилось. Я сам ему скажу. Я поговорю с ним… — Он замялся, и на мгновение из-за маски небожителя выглянул обычный человек, снедаемый неловкостью. — Не стоит его слишком… беспокоить. Ведь всё уже позади, не так ли?

— А как, там в бане огромная лужа крови на полу…

Лань Сичэнь небрежно взмахнул рукой:

— Доски отчистят или заменят.

Ну да, сильным очищающим заклинанием, наверное, можно…

Вэй Усянь хотел спросить ещё про побочные эффекты пилюли, но тут его внимание привлекло странное: входная дверь беззвучно вздрагивала, но не открывалась.

— Кажется, сюда кто-то ломится, — сказал он.

Лань Сичэнь одним стремительно-плавным движением встал с табурета, развернулся к двери и мановением руки снял защиту от подслушивания.

— Войдите, — велел он громко.

Двери распахнулись, и в палату почти вбежал Лань Чжань. За его спиной виднелись сбитые с толку телохранители и очень злой Лян Чуфэй.

— Чистота, Ханьгуан-цзюнь! Вы не можете заходить в палату, даже не вытерев ноги! — выкрикнул он Лань Чжаню в спину.

Лань Чжань выглядел так, как будто он только что сбежал из плена или из когтей чудовища — белые одежды в пыли и брызгах грязи, волосы растрёпаны, заколка сбилась. Он бросил полубезумный взгляд через плечо Лань Сичэня на кровать, где лежал Вэй Усянь.

— Лань Чжань, ты чего? Что случилось?

Лань Чжань смотрел на него, застыв столбом, потом, кажется, успокоился и перевёл взгляд на Лань Сичэня:

— Брат…

— Ты не полетел в Ланьлин? — спросил Лань Сичэнь тихо.

— Встретил адептов Цзинь. Отдал письмо.

— Понятно.

— Я приму наказание. — Лань Чжань поклонился официальным жестом.

— Перепиши правила и помедитируй в храме предков. Что с тобой?

— Упал с меча. Сколько медитировать?

Лань Сичэнь смерил его задумчивым взглядом:

— Пока не восстановишь душевное равновесие.

Лань Чжань снова согнулся в поклоне:

— Глава, дозвольте перед наказанием побыть наедине с господином Вэем.

— Господин Мо очень слаб, ему вредно… — встрял в разговор целитель Лян.

— Не-не, со мной всё хорошо, мне вот дали… — Вэй Усянь продемонстрировал всем присутствующим пилюлю и тут же съел её. — Теперь я быстро поправлюсь.

— Поговорите, — сказал Лань Сичэнь и вышел.

Целителю пришлось последовать за ним. Дверь закрылась.

— Почему я для одних господин Вэй, а для других господин Мо? — сказал Вэй Усянь в пространство, просто чтобы не молчать. Он постарался, чтобы вопрос звучал как риторический.

— Вэй Ин, — Лань Чжань плюхнулся на колени перед кроватью и сцапал его за руку. — Для меня ты всегда будешь Вэй Ином. Не важно, в каком теле.

— Ладно… — выдавил Вэй Усянь ошарашенно. — Но это даже упрощает дело! Сядь на табуретку по-человечески, у меня к тебе серьёзный разговор.

Лань Чжань удивлённо воззрился на него.

— Где лента? — Вдруг спросил он.

— Лента? — Вэй Усянь сначала не понял, о чём он спрашивает, но память вовремя подбросила: у тела к запястью была привязана тряпичная лента. — А. Целители забрали. Она была… в общем, безнадёжно испорчена.

Лань Чжань ни слова не говоря снял с себя лобную ленту и повязал на руку Вэй Усяню. И уставился встревоженно, ожидая объяснений.

— Значит так, поклянись, что никому не расскажешь. Садись, садись!

Лань Чжань придвинул табуретку вплотную к кровати и сел. Снова взял его за руку и кивнул, приготовившись слушать.

— Клянись памятью предков! — велел Вэй Усянь как можно серьёзнее.

— Клянусь.

— Это тело мне вчера вечером пожертвовали посредством тёмного ритуала, — он поднял руки и показал повязки. — Там две большие раны, которые не заживут, пока я не выполню волю жертвователя. Но ритуал как-то не так прошёл, я не знаю, что он загадал, мне надо найти какие-то подсказки и понять, и выполнить его желание — два желания, точней, иначе я умру. И никому не рассказывай, иначе меня убьют, — выпалил Вэй Усянь.

Лань Чжань ничего не переспросил, просто как-то одеревенел, застыл, как статуя, побледнел белее собственных одежд. Вэй Усяню показалось, что он сейчас упадёт в обморок. Ему стало совестно.

— Лань Чжань, пожалуйста, в прошлой жизни мы не очень-то ладили, и я бы не стал тебя втягивать, но мне больше не к кому обратиться. Помоги мне. Ты же его знал, этого Мо… я даже не знаю, как его звали…

— Кто ты? — вдруг переспросил Лань Чжань хрипло.

— Я? Вэй Усянь, Вэй Ин, Ушансе-цзюнь, Старейшина Илина. Мы с тобой познакомились, когда подрались на стене Облачных глубин, А потом ты нырял за мной в озеро Билин. А в пещере Черепахи-губительницы ты укусил меня за руку, это точно никто кроме меня не может знать, потому что это было так тупо, что я никому не рассказывал. Кстати, я так и не понял, что это было.

Лань Чжань слушал, становясь из бледного красным.

— И… что? Что надо сделать? — пробормотал он наконец.

— Скажи брату, чтобы меня отпустили из целительских палат домой. Мы вроде как семья, да? Он разрешит, он мне дал укрепляющую пилюлю, он считает, что я очень быстро поправлюсь. Понимаешь, мне надо позарез попасть туда, где жил хозяин тела, и как можно скорее. Помоги мне найти его дневники, письма, черновики, что-то, что поможет понять его последнее желание. Если не найдём, хотя бы расскажи мне про него…

Вэй Усянь не закончил фразу. Ну да, Лань Чжань, которому слова выдают в орденской кладовой под роспись, которому правила запрещают сплетничать, то есть говорить что-то кроме: “покойный был достойным адептом и почтительным сыном” — расскажет он, держи карман шире.

— Лань Чжань, скажи что-нибудь, — попросил Вэй Усянь с тревогой. Лань Чжань, конечно, поклялся не выдавать его, но вот что он понял из его сбивчивых объяснений и что он сам думает по этому поводу? Ему-то эти проблемы никуда не упёрлись…

— Да, — сказал Лань Чжань.

III

Лань Чжань не подвёл. На следующее же утро Вэй Усяня выписали и в закрытом паланкине отнесли в дом. Вэй Усянь чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ходить на своих ногах, но, кажется, это было связано не с излишней заботой, а с его статусом арестанта. Паланкин по крайней мере раз прошёл через охраняемые ворота, и это были не входные ворота Облачных Глубин. Потом стражи удалились, и Вэй Усянь с Лань Чжанем остались в доме одни.

— Вот наша комната. Вот твой… его стол.

— “Наша”? А вы с ним были…

— Женаты, — уронил Лань Чжань.

— Оу, — Вэй Усянь смутился. — Прости. Соболезную.

Честно говоря, и так было понятно, где чей стол. На одном бумага и письменные принадлежности лежали по линеечке, на полированной поверхности не было ни пылинки. На том, на который указал Лань Чжань, царил такой кавардак, что Вэй Усянь почувствовал некое духовное родство с покойником. Он взял наугад лист из неровной стопки.

“Достопочтенному учителю Лань Циженю.
В светлый день праздника весны позвольте пожелать вам долгих лет (чернильное пятно)”

Обратная сторона листа была изрисована лицами в профиль. Один, самый удачный, был дорисован до портрета, в котором — в основном по белой ленте и заколке — угадывался Лань Чжань.

“(Вымарано)
Старшему повару ордена Гусу Лань
Почтенному Су Шиши
От недостойного супруга благородного Ханьгуан-Цзюня Лань-фужэнь

Прошу выдать мне (вымарано) сверх обычного довольствия 1 цзинь мелко нарезанных овощей, 1/2 цзиня нарезанных грибов сянгу (вымарано), 1 цзинь пшеничной муки для приготовления праздничных цзяоцзы для моего мужа.
С наилучшими пожеланиями вам и вашей семье (вымарано)”

“Надлежит чтить и исполнять правила.
Запрещено искажать правила.
Запрещено производить какие-либо разрушения в Облачных глубинах.
Запрещено убивать и наносить вред каким-либо живым существам на территории Облачных глубин…”

Толстая стопка листов, исписанных правилами Гусу Лань. Ноты для флейты. Дуэт гуциня и флейты. Рисунок бамбука. Рисунок сливовых цветов. Лица с одинаковыми изящными чертами. Фигуры в длинных одеждах.

“Благородному Цзэу-цзюню, главе Лань
От недостойного супруга благородного Ханьгуан-Цзюня Лань-фужень

Объяснительная

9 числа 10 месяца я (вымарано) после сопровождения своего мужа на семейный ужин (вымарано) самостоятельно покинул павильон и проник в здание библиотеки (вымарано)”

“Запрещено требовать плату за добро
Запрещено предаваться безделью
Запрещено разменивать значимые поступки на мелочные дела
Запрещено старшим обижать младших, а сильным обижать слабых…”

Один лист был написан другим почерком:

“Сим подтверждаю разрешение выдавать господину Мо Сюаньюю, Лань-фужень, мазь, заживляющую раны, и профилактическую мазь от геморроя по его требованию.
Разрешение бессрочное.

Целитель ордена Гусу Лань Лян Чуфэй.”
Печать.
Печать целительских палат.

На этой бумаге ничего не было нарисовано.

— Лань Чжань, а Лань Чжань? А у него было другое рабочее место?

Лань Чжань, который что-то медленно перебирал на полках, обернулся.

— Просто смотри: тут только переписанные правила, ноты да черновики каких-то прошений. А ведь он изучал тёмное заклинательство. У него точно должен быть тайник, где спрятаны другие бумаги. Понимаешь?

Лань Чжань беспомощно покачал головой:

— Я не знаю, где.

Вэй Усянь вылез из-за стола и, двигаясь по стеночке, начал заглядывать во все ящики и сундуки подряд. В основном ему попадались самые обычные вещи и совсем немного бумаг — списки каких-то бытовых предметов, еды, названия учебников, вездесущие правила.

“Благородному Цзэу-цзюню, главе Лань
От недостойного супруга благородного Ханьгуан-Цзюня Лань-фужэнь

Прошу разрешить мне, недостойному, сопровождать моего супруга (вымарано) в читальный зал библиотеки для самообразования (вымарано) или получать на руки копии книг по запросу для самообразования.”

“Благородному Цзэу-цзюню, главе Лань
От недостойного супруга благородного Ханьгуан-Цзюня Лань-фужень

Объяснительная

28 числа 11 месяца недостойный я (вымарано) будучи в нетрезвом состоянии (вымарано) нарушал спокойствие Облачных глубин, нарушив правила 36, 41, 42, 62, (вымарано) 64,71, 72, 80 (вымарано).
Этот недостойный раскаивается в своём поступке и нижайше просит главу Лань о наказании, какое соблаговолит наложить глава Лань. Не наказывайте только моего мужа.”

“Имей сильную волю и добьёшься всего
Надлежит усмирять гнев и ненависть
Надлежит стыдиться, если твои речи превосходят твои поступки
Надлежит нравственные ценности ставить выше материальных…”

— Будем рассуждать логически. Если бы я первый раз проводил тёмный ритуал, который будет стоить мне жизни и посмертия, и при этом может не получиться, я бы перестраховался и оставил какую-то инструкцию для призванного. Причём желательно в каком-то очевидном месте. Логично?

— Да, — упавшим голосом отозвался Лань Чжань.

Вэй Усяню вдруг представилось, как господин Мо, недостойный супруг благородного Ханьгуан-цзюня, Лань-фужень, пишет эту инструкцию, кладёт в рукав халата и идёт в баню… Да-да, того самого халата, которым Вэй Усянь вытирал кровавые письмена. Лани, которые убирали следы его преступления, наверняка сожгли этот халат.

— Хорошо, пойдём другим путём. У него было какое-то сильное желание?

Лань Чжань задумчиво моргнул.

— Какое-то горе, несмываемый позор, повод для мести? Какой-то человек, которого он ненавидел больше всего?

Лань Чжань неожиданно отмер:

— Сюэ Ян! Ужасный, жестокий человек!

Вэй Усянь потёр предплечье:

— Хорошо! А другой? Их должно быть два.

— Я не знаю, — пробормотал Лань Чжань и опустил глаза.

Вэй Усянь решил больше его не мучить. Человек только что потерял близкого, ему бы облачиться в траур и рыдать над телом, но тело бодро скачет рядом, задаёт неуместные вопросы, роется в их общих личных вещах…

“Дорогому господину Вэй, с наилучшими пожеланиями с Новым годом.

У меня всё хорошо. В Башне Кои готовятся к празднику, Благоуханный дворец украсили фонариками, в саду сделали искусственные деревья с бумажными цветами, очень красиво!
Мы с Цзинь Лином и главой Цзинь ездили в город за подарками. Глава Цзинь попросил меня выбрать подарки для Ханьгуан-цзюня, я выбрал, и ещё на свои деньги купил кое-что для вас, надеюсь, вам понравится. Мы ходили в театр, мне понравилось, всё было очень красиво, не знаю, почему нам в Гусу Лань это запрещают. Цзинь Лин говорит, что не все пьесы такие, есть и непристойные. Ну ладно. Не говорите дяде, что я был в театре. Завтра мы пойдём смотреть фейерверки.
Я скучаю по Гусу иногда, когда хочется побыть одному. Здесь весело, но иногда бывает слишком шумно и очень поздно ложатся спать.
Дева Ци — она говорит, что вы её знаете — угощала нас сладостями. Она передавала вам привет.

Ваш сын Лань Сычжуй.”

— Кто это писал? — спросил Вэй Усянь.

— Сычжуй. Мой приёмный сын.

— Он тоже живёт здесь?

От перспективы притворяться перед ребёнком Вэй Усянь почувствовал себя неуютно.

— Нет. Дядя не дал ему переехать сюда, когда… я женился.

— Почему опять разные фамилии? То Мо, то Вэй. От чего это зависит?

Не то чтобы это был самый важный вопрос, но крутившиеся в голове: “Как тебя, Лань Чжань, угораздило с ребенком на руках жениться на заключённом?” и “Как тебя вообще угораздило жениться на мужчине?” Вэй Усянь решил тактично оставить при себе. Но, кажется, опять оскандалился — Лань Чжань не проронил ни слова, не повернул головы, просто застыл где стоял, как кукла, у которой кончился завод. Он опять задел его за больное?

В этот момент на улице звякнул колокольчик. Лань Чжань отмер и пошёл открывать дверь.

Вэй Усянь остался в комнате, невидимый для посетителя, но он отлично слышал разговор. Какой-то юноша — наверное, старший ученик Ланей — говорил, что Ханьгуан-цзюня ждут в учебном павильоне. Он вышел из спальни.

— Я тебя задержал, да? Иди, не беспокойся, я справлюсь сам.

Лань Чжань благодарно кивнул и исчез за дверью.

Вэй Усянь вернулся в комнату — продолжить поиски. Его внимание привлекла ширма, за которую ни он, ни Лань Чжань не успели зайти. За ней обнаружился столик, заставленный какими-то разноцветными баночками и коробочками на манер дамского будуара. В центре, как и полагается, помещалось круглое зеркало. Вэй Усянь сел за столик и воспользовался случаем рассмотреть свою новую внешность.

Что ж, лицо ему досталось красивое. Если не сказать — смазливое. Правильные тонкие черты, в которых, однако, было что-то неуловимо раздражающее… Изящные брови… Только не говорите, что он их выщипывал… Маленькие щипчики и впрямь нашлись на столе вместе с какими-то кисточками, палочками…

И тут Вэй Усяня осенило: если покойный господин Мо, он же Вэй, он же Лань-фужэнь, имел обыкновение краситься, как девица, значит, этот будуар и был его убежищем. Надёжным уж за счёт того, что ни Лань Чжаню, ни другому нормальному мужчине просто не придёт в голову совать нос в баночки с косметикой. Нет, при обыске тут бы всё перетряхнули с истинно ланьской дотошностью, но господин Мо был осторожен достаточно, чтобы довести свой замысел до конца, а значит…

Он принялся открывать все ящички, баночки и коробочки подряд, и на большой пудренице удача ему улыбнулась: в её меловых недрах был закопан цянькунь. На радостях засыпав пудрой стол и свои колени, Вэй Усянь извлёк из мешочка толстую тетрадь в самодельном переплёте, открыл простенький магический замок и стал читать.

“Собственность Мо Сюаньюя.
Кто будет читать это без спроса, тот умрёт скорой мучительной смертью.
И после смерти не найдет успокоения.”

Слева, другим почерком:
“Принято в хранилище вещественных доказательств Башни Кои”
Число, месяц, год, печать.

Судя по дате, это произошло через пять лет после смерти Вэй Усяня, и… Он сходил к письменному столу свериться с датой на письме Лань Сычжуя — чуть меньше двух лет назад. Ещё не зная, как ему это поможет, Вэй Усянь стал читать дневник.

“Умер отец.
А я его и видел-то до сих пор только издали. Думал, что время ещё не пришло, что надо сначала выслужиться, что-то из себя представлять — а тут время и кончилось. Мама очень огорчится, когда узнает.
Надо скорбеть, а я ничего не чувствую.
Я непочтительный сын. Почтительный бы учился и добился чего-то. Как Цзинь Гуанъяо, вот кто правда был достоин. В день похорон он подошёл ко мне, сказал слова утешения, сказал, что братьям надо поддерживать друг друга. Неожиданно приятно было. Не ожидал, что ему будет не наплевать на меня. Что он вообще найдёт время на такого, как я.
Просто я говно и сужу других по себе, чё уж. ”

Отец? Цзинь Гуанъяо? Выходит, Мо Сюаньюй был ещё одним бастардом Цзинь Гуаншаня? Так вот кого напоминало его лицо — Павлинчика, конечно!

Вэй Усянь подавил болезненное воспоминание.

“Когда эту мразь опять посадят? Его осудили на смертную казнь, а он гуляет по Башне Кои и делает что хочет. Если не плаха, то палка по нему плачет.”

“Если говорить о мужской красоте, то список пяти лучших:
1 Глава Лань
2 Ли Сыфэн
3 Фу Цзянсин из Уханя. Потрясающий юноша, видел его на состязаниях лучников. И как силён!
4 Ханьгуан-цзюнь. Был бы красивее, если б не дулся, как мышь на крупу.
5 Глава Цзян. Примерно та же проблема. Что ему стоит улыбаться хоть иногда?”

“Интересно, если я умру, кто-нибудь вообще заметит? Наверное, Цзинь Юфу с Сюэ Яном огорчатся, что исчезло их любимое чучело для битья. Учителя только вздохнут с облегчением, что больше никто не позорит орден. Ци Сясинь кто будет подводить брови? Да найдёт кого-нибудь. А в целом ничего не изменится. И даже будет лучше.
Вот только мама…
Нельзя умирать.”

“Цзинь Юфу упал с меча. Неужели получилось?”

“Тот, кто красив, как божество, не обязательно должен обладать красивой душой. Так же как под роскошным платьем может быть уродливое, больное тело, так и внутри совершенного тела может быть такое, чего лучше не видеть никогда. Самолюбование, жестокость, равнодушие…
Хотя почему равнодушие — это зло? Разве жалость не была бы хуже?
Если в праздничную залу войдёт вонючий калека в рубище, воспитанный человек не будет указывать на него пальцем и потешаться над его уродством, он даже не будет морщить нос у всех на виду, скорее сделает вид, что не заметил. Так и благородный муж не замечает чужой низости и ничтожества.
Может, так и лучше.”

“Почему каждой собаке есть дело до моих рук? Порезал и порезал, может, случайно, а может нет, вам-то что? Нарушаю целостность тела, дарованного предками, видите ли. Эй, а выпороть до крови не нарушает целостность тела? За своими телами следите, тупые ханжи.”

“Не получилось. Будем пробовать что-то другое.”

“Что я думаю на самом деле о Старейшине Илина? Несомненно он был великим человеком. Человеком, который осмелился бросить вызов прогнившему свету. И этого ему не простили, не успокоились, пока не уничтожили. А он был один.
Однажды я видел его в Башне Кои. Мне было мало лет, я мало что понимал. Но его голос и смех врезались в память, как что-то необыкновенное, яркое, прекрасное и пугающее одновременно.
Будь он жив и здесь, Сюэ Ян бы давно кормил червей.”

Вэй Усянь грустно хмыкнул и стал листать дальше. Для личного дневника очевидно не предполагалось читателей, поэтому никаких усилий сделать свои записи понятными Мо Сюаньюй не прилагал. Ламентации и жалобы чередовались с рассуждениями на разные темы, в которых только мельком можно было ухватить следы каких-то событий. Без дат, а иногда и без имён. Вэй Усянь заглянул на последние страницы, чтобы найти что-то, написанное перед смертью. Там были перевёрнутые иероглифы — очевидно, тетрадочку заполняли с двух сторон.

“Возьми прах с могилы, на которой семь лет не было подношений, кровь чёрного петуха и желчь чёрной собаки. В новолуние выйди на перекрёсток и произнеси трижды…”

С этой стороны все записи были такие:

“Возьми зуб мертвеца…”

“Возьми волосы повешенного…”

“Возьми трёх жаб и истолки в ступке…”

Это сушёных, что ли? Ну, вряд ли живых. Хотя, кто их знает… Народное тёмное заклинательство фантазией превосходило все достижения праведных школ.

“Выбери человека, умершего плохой смертью, не получившего погребения, лучше того, кто был злодеем при жизни, сделай алтарь и сорок дней молись его духу, и приноси подношения едой, вином и благовониями. На сорок первый день отвори себе кровь, число ран по числу заветных желаний, кровью начертай на полу…”

Вэй Усянь аж подпрыгнул на стуле. Тут же была подробная схема начертания. А вот чего не было, так это текста заклинания, заканчивающегося словами: “войди в сей сосуд и исполни рекомое”, — его следовало читать при начертании печати. Бедный, бедный Мо Сюаньюй, из-за неполного ритуала он потерял жизнь и душу просто так… А скоро и я потеряю, бедный я…

Вэй Усянь перелистал заклинательскую часть вперёд и назад в поисках ещё одной вещи — ритуала с жертвоприношением ребёнка. Такого не было. Ритуал пожертвования тела был самым кровавым во всём сборнике. Вэй Усянь успокоился было, а потом заметил у корешка вырванную страницу.

Это могло не значить ничего или что-то значить. Мо Сюаньюй мог вырвать испорченную или пустую страницу. На ней могло быть что-то другое. И даже если то самое, не обязательно он воспользовался этой инструкцией…

Вэй Усянь опять перевернул тетрадочку и нашёл, где кончался дневник.

“На случай, если не сработает: резать вдоль
На случай, если не передастся желание: оставить записку на видном месте
Если войдут раньше времени: резать бедренную артерию”

Ага, записка всё-таки была! Вэй Усянь поспешно сунул тетрадочку в цянькунь, цянькунь в рукав и вскочил из-за стола. И голова опять напомнила, сколько крови он потерял.

Когда в глазах перестало темнеть, он осторожно встал и обвёл комнату взглядом, пытаясь поставить себя на место Мо Сюаньюя. На видном месте была большая двуспальная кровать под балдахином, Вэй Усянь залез на неё и тщательно обшарил постель. Ничего. Под кроватью и под матрасом тоже ничего не было. В порыве отчаяния он стянул балдахин с подвеса, но в нём тоже не было спрятано никаких записок. Повесить на место он уже не смог. Кружилась голова, немели поднятые руки. Он просто сложил ткань комом на постель и решил, что потом попросит Лань Чжаня. Была мысль вспороть матрас и подушки, но ножа или ножниц в доме не было, а разорвать добротный шов руками у него не хватило сил. Потом до него дошло, что у Мо Сюаньюя тоже не было ножа, а возможно и иголки, потом — что зашитое в матрас послание уже не может считаться оставленным на видном месте.

Рядом с кроватью стояли подставки из лакированного дерева, большая, сейчас пустая — очевидно для Бичэня, а вот на маленькой покоилась флейта-дицзы. Похожая на Чэнцин, но не Чэнцин, чёрная от лака, а не сама по себе… Вэй Усянь повертел её в руках, взял несколько нот на пробу — звук был неожиданно хорош. Он сунул флейту в рукав — полезная вещь, понадобиться может в любой момент.

Так, что у нас ещё на видном месте? В большом шкафу были книги, запасы бумаги и туши. Вэй Усянь размотал каждый свиток, но не обнаружил подозрительных рукописей или спрятанных записок. Вообще-то Лань Чжань уже смотрел там, но мало ли? Его внимание привлекла большая лаковая шкатулка с изображением пейзажа на крышке — в таких хозяйки дома хранят деньги, долговые расписки и другие важные бумаги. Вэй Усянь встряхнул её — внутри многообещающе шуршало. Но она была закрыта на замок, значит Мо Сюаньюй вряд ли мог туда что-то спрятать. Он бросил шкатулку на столе и стал думать.

Что это вообще за видное место, где записку найдёт адресат, который вообще впервые в этом доме, и не найдёт его второй хозяин — Лань Чжань? Давно Вэй Усянь не чувствовал такого бессилия. Казалось, разгадка где-то на поверхности, просто он не видит её замыленным глазом.

Он решил подойти к делу с другой стороны: что бы ни было заветными желаниями Мо Сюаньюя, это вряд ли удастся осуществить в четырёх стенах. Надо было готовить побег. И Вэй Усянь отправился на разведку доступной ему местности, а заодно подышать и проветрить голову.

Выйти на свежий воздух было чудесно. Погода стояла ясная, солнце нагревало старые доски крыльца, молодую траву, бросало на дорожку ажурную тень от старой груши. Груша готовилась цвести, сливы стояли в полном цвету, маленький запущенный сад вокруг дома просился на картину или в стихи о благодатном уединении на лоне природы. Вэй Усянь мимоходом подивился, как Мо Сюаньюя угораздило сводить счёты с жизнью в это время года.

На случай если не сработает: резать вдоль…

Да потому что и райский сад опостылеет, если он — тюрьма. Вдалеке белела длинная глухая стена. Часть пониже очевидно отделяла двор от остальной территории Облачных Глубин, часть повыше — Облачные Глубины от леса. Вэй Усянь хотел было рассмотреть защиту на стенах, но едва выйдя из-под сени деревьев, наткнулся — хорошо, что только взглядом — на болтающуюся между стеблей прошлогоднего бурьяна белую тряпочку.

Талисман. Тонкий шнурок был протянут на уровне чуть ниже пояса между неприметными колышками и через равные промежутки увешан одинаковыми флажками. Прыгать через него или подлазить снизу Вэй Усянь не рискнул. Не обязательно задевать нитку, чтобы сигнальный талисман сработал. Он прошёл вдоль верёвочной ограды и убедился, что та огибает дом, сад, хозяйственные постройки и дорожку, ведущую к воротам. Между ней и стеной в любом месте было не меньше полусотни бу ровного пространства без единого деревца. Бежать через него в этом слабом обескровленном теле наперегонки с охраной на мечах… Н-да.

Однако новая задача раззадорила его. Обезвреживание сигнальных талисманов ещё на войне было одной из главных нерешённых проблем заклинательства. Глава Не обещал огромную награду тому, кто представит ему надёжный способ. Вэй Усянь её не взял. И никто не взял. Заглушить сигнал — всё равно, что разгладить поверхность воды, в которую бросили камень. Валёк и скалка тебе в руки, пробуй… Обычно с сигнальными талисманами боролись шумом. Чтобы незаметно пробраться в крепость, полезно было организовать нападение лютых мертвецов с противоположной стороны. Вэй Усянь проделывал это множество раз после того, как стал тёмным заклинателем.

Это и здесь можно было проделать. Вэй Усянь начал с того, что испортил охранные талисманы на доме. Это не дало бы мгновенного эффекта: стена, опоясывающая Облачные Глубины, сама по себе несла защиту, которую он не мог снять. Но и не надо — он же не собирался призывать нечисть прямо сейчас. Однако это значило, что построение для призыва должно быть очень сильным, чтобы взломать внешнюю защиту изнутри.

Вэй Усянь нашёл в доме моток толстых ниток, бумагу, кисть и тушь. Сломал сухую ветку сливы и руками, ногами и собственным весом разломал на короткие колышки. Это отняло у него почти все силы, но печать призыва должна была быть большой, во весь двор, чтобы дом оказался внутри. Такие рисуют на земле, выкладывают камнями или отсыпают толчёным кирпичом, песком, известью… Особенно хороша зола с костра, на котором сжигали мертвецов. Вэй Усяню это не подходило — слишком заметно. Поэтому, когда он закончил с геометрическими расчётами, то просто вбил колышки в землю, ниткой аккуратно отмерив расстояния, и натянул те же нитки между ними в форме сложного многоугольника. Заклинания он написал на клочках бумаги, каждый положил на черепицу, и другой черепицей накрыл сверху — отработанная схема, чтобы письмена не намокли. Когда-то он специально разрабатывал магические печати, на которых все надписи размещались не по периметру, а в узлах. Тёмные нитки на земле были незаметны, магические письмена прикрыты — но только от людей, духи видят всё.

Усталый, но довольный, он лёг спиной прямо на траву, глядя, как плывут в вышине кучевые облака. Крупные, породистые — ланьские…

Рядом послышался какой-то шорох. Вэй Усянь сначала подумал на ветер, но нет, это были тихие шаги. Он повернул голову и увидел белого кролика. Кролик тоже увидел его, но почему-то не спешил убегать. Ну да, Лани мяса не едят, значит и не охотятся.

— Бойся меня, я раненый, — сказал Вэй Усянь. — Но хотя бы не беременный.

Шутки шутками, а ведь ему ничего не стоило воплотиться в теле какой-нибудь обесчещенной девы.

Из-за дома выпрыгнул ещё один кролик, с чёрным ухом. “Собьют они мне черепицы”, — подумал Вэй Усянь и решил, что надо закопать печати под дёрн. Нет, сначала проверить, работает ли построение.

Он сел скрестив ноги и достал флейту. Приводить печать в действие полагалось отдельным талисманом, который он пока не написал и не собирался: если все расчёты верны, запуск вызовет вторжение нечисти прямо среди белого дня. Все яо, гуи и мо в округе будут здесь меньше, чем через шичень, а это не входило в его планы. Сейчас целью было прозвонить построение слабым потоком иньской ци. Он начал играть, наугад подбирая мелодию — само собой выходило что-то нежное и грустное, как и должно быть, когда сидишь на мягкой весенней траве среди цветущих слив со вскрытыми венами на обеих руках.

Что он тут же выяснил — во-первых, чертовски приятно было снова иметь тело с целыми меридианами, по которым свободно течёт янская ци. Золотого ядра бедняга Мо Сюаньюй не нажил, но ничто не мешало сформировать его самому. Вэй Усянь решил, что когда и если разберётся с тем, для чего его призвали, тут же вернётся на праведный путь. Как-то не хотелось портить это молодое, можно сказать, невинное, тело влиянием тьмы. Во-вторых, тёмной ци вокруг дома оказалось неожиданно много. Как будто тут не одинокого пленника держали, а целый пыточный подвал. Что ж, ему это только на руку.

Вэй Усянь возился в земле, когда хлопнули ворота — стражник принёс обед. Вэй Усянь едва успел заровнять дернину и вытереть руки. Он выскочил навстречу, рассыпался в благодарностях, стал приглашать незнакомого Ланя разделить с ним трапезу и поболтать. Тот смутился и ретировался.

Вэй Усянь открыл коробку и обнаружил там уже немного остывший бульон с лапшой и варёным яйцом, тушёные овощи, булочку. И ощутил, насколько же он проголодался. Он утащил еду в дом, съел всё до крошки и улёгся на кровать. Делать что-то у него пока не было сил, и он снова открыл дневник Мо Сюаньюя.

“Ладно, я всё-таки собрал себя в кулак и пошёл к Цзинь Гуанъяо. Ладно, не пошёл. Он сам меня нашёл, деликатно справился, как у меня дела, а я вместо того, чтобы вежливо ответить, что всё хорошо, сказал, что мне надо поговорить с ним, тогда он повёл меня к себе в комнаты, а я, как только дверь закрылась, сходу начал вываливать всё, меня трясло, я даже чаем облился.
Если б он меня выгнал с позором, я бы понял. Не выгнал.
То, что дальше произошло, у меня до сих пор в голове не укладывается.
Всегда завидовал сильным людям, но даже не представлял, что сила может быть такой. Но если подумать, так и должно быть. Сильный человек не показывает силу, говорит мягко, вежливо. Но его слушаются. Просто делают как он сказал и даже ни капли сомнения, что должно быть как-то по-другому.
В общем, он позвал Сюэ Яна. Я думал, я сквозь землю провалюсь, или я не знаю, он прямо в комнате на меня бросится, или скажет что-то в своей издевательской манере, а Гуанъяо посмеётся вместе с ним, и скажет: “Сюаньюй, ты надумываешь!”
Но нет! Ничего такого не было. Сюэ Ян был, кажется, недоволен, но ни слова против не сказал, выслушал, кивнул, обещал не трогать меня.
Цзинь Гуанъяо сказал: “Теперь вы должны быть друзьями”.
Он кивнул с ухмылочкой такой, Цзинь Гуанъяо посмотрел на него, и ухмылочка исчезла. Посмотрел на меня, и я тоже кивнул. Он протянул руку, и мне пришлось пожать ему руку. Презираю себя за это, но какой у меня был выход?
Когда мы уже выходили из комнаты…”

Следующие несколько страниц были вырваны. Следующая была пустая. Но дальше записи продолжались.

“Ну вот ты снова со мной, моя единственная подруга. Начинаю новую жизнь.
Плохо, очень плохо начинать новую жизнь с обмана, но у меня не было выбора. Я не герой, я не из тех, кто выдерживает пытки или с гордой головой идёт на плаху. Я просто низкий человек и просто хочу выжить.
Или вот типа я умру, а у Сюэ Яна будет всё хорошо? У Цзинь Юфу, Лян Ихуаня и прочих?
У меня тоже будет всё хорошо. И подальше от них всех.
Жалко только, что маму я больше не увижу. Не смогу писать ей и присылать деньги. Но по крайней мере, ей не придётся узнать, что её единственного сына казнили за убийство. Может, она ещё выйдет замуж и у неё будет другой сын. Нормальный.”

“Ханьгуан-цзюнь очень добр ко мне. Он определённо не тот холодный и чёрствый человек, каким кажется на первый взгляд. В нём есть что-то…”

Предложение обрывалось на полуслове.

“Говорил с главой Лань. Какой же это удивительный, великодушный и мудрый человек! И с ним так спокойно и легко, несмотря на… На всё, в общем.
Он мне всё рассказал. И про шрамы, и про клеймо. Это мне мир перевернуло. Такое только в песнях бывает, в легендах, такая история любви — и я в ней…
Я бы сказал, что не знаю, как теперь Ханьгуан-цзюню в глаза смотреть, но чо уж там — смотрел, и много раз. Но это многое объясняет. Очень многое.”

“Ханьгуан-цзюнь красивый. Как гора в снегу, как обнаженный меч, как холодные воды горной реки, как…”

“Что хуже, обманывать или сказать правду, зная, что это причинит боль? Что сказали бы мудрые?
Пожалуй, мудрый просто не попадёт в такую ситуацию.
Я много раз собирался с духом завести разговор, но слова встают поперёк горла. А молчать тоже поперёк горла, это невыносимо — жить во лжи, каждую секунду обманывать того, кто тебе дорог, каждую секунду умирать от стыда и отвращения к себе. Я так больше не могу, надо прекратить эту пытку…
Я, я, мне… Можно и о других подумать для разнообразия.”

“Сегодня был удивительный день. Ничего особенного, просто мы сидели под сливой, смотрели на закат, он взял мою руку, и я захотел его поцеловать.
И поцеловал! Просто так, ни с того ни с сего.
Он сначала удивился, а я испугался, что сделал не то, но он так на меня посмотрел! Я стал дурачиться и убежал, а он догнал и… Ну в общем.
Я не заслуживаю всего этого, я вообще ничего не заслуживаю, но вот Ханьгуан-цзюнь — он заслуживает счастья.
И я сделаю всё для этого.”

В этой части было совсем мало записей, и, зная привычку Мо Сюаньюя писать в дневник с горя, впору было заключить, что жизнь его стала налаживаться. Но тут…

“Мама умерла.
Мама умерла, а я узнаю это от Сюэ Яна.
И, что хуже всего, наверняка она узнала обо мне от него же.
Я боюсь представить, что ей было страшнее — что её сын стал убийцей или что он стал пустой оболочкой для злого духа.
Почему, почему, почему во имя всего святого, ему всё сходит с рук? Сколько ещё?
Я должен был быть с ней. Как подумаю, что я тут прохлаждался, наслаждался жизнью, а она харкала кровью. Она была совсем молодая. Ей бы жить и жить.
Я хочу умереть.
Умереть, умереть, умереть.”

На странице были следы капель, в которых расплылась тушь.

“Ничего-то я не могу, даже умереть по-человечески.
Когда меня откачали, я малодушно почувствовал облегчение: вот солнышко, свежий воздух, снежок тает, синички поют. Жизнь!
А потом ко мне пустили Ханьгуан-цзюня.
Нет, не в смысле, что лучше бы его не пускали. Но я просто осознал, насколько я ранил его этим. Дурак, дурак! Если человек не показывает чувства, это не значит, что их нет! А мне ведь сто раз говорили…
Я не хотел его ранить, конечно. Я вообще о нём не думал, только о себе. Я ведь уже свыкся с мыслью, что если я умру, никто не заплачет.
Больше я такой ошибки не повторю.”

“На случай, если не сработает: резать вдоль…”

Больше в дневнике ничего не было.

Вэй Усянь задумался. Больше у него нет никаких подсказок, если только чудесным образом не найдётся записка, но на это лучше не рассчитывать. Ладно, девять из десяти, что Сюэ Ян верная цель. А второй, вторая? Очистить имя? Звучит логично. Может быть, допрос Сюэ Яна принесёт больше понимания, а вот в Гусу ему больше нечего ловить. Бежать прямо сейчас или подождать?

Так ничего и не решив, он задремал от сытости и усталости.

В комнате было свежо, сумеречный свет еле-еле пробивался в окна, а за окнами оглушительно пели птицы. Вэй Усянь потёр замёрзший нос и обнаружил, что лежит в кровати в одежде, поверх одеяла, накрывшись балдахином, который никто так и не повесил на место. Рядом лежала тетрадь Мо Сюаньюя.

Получается, он прилёг после обеда и проспал до рассвета? Первым порывом было заснуть обратно, но он чувствовал себя до странности отдохнувшим и бодрым. Что ж, придётся денёк побыть в шкуре Лань Чжаня, кстати, где он?

Вэй Усянь спустил ноги с кровати и чуть не провалился. Половица рядом с кроватью была вынута, а под ней открывался ящик-тайник. Вэй Усянь сунул туда руку и нащупал крутобокий кувшин. В кувшине булькало. На кувшине была подозрительно знакомая этикетка, которую в сумерках можно было с трудом, но прочитать. Чтобы развеять сомнения, Вэй Усянь открыл крышку, понюхал и сделал глоток. “Улыбка императора”!

Вот тебе и ланьские праведники. Вэй Усянь уже собирался отхлебнуть ещё, но вспомнил: пилюля! Он не знал точно, но такие мощные снадобья обычно несовместимы с алкоголем. Понадеявшись, что одного глотка не хватит, чтобы умереть от искажения ци, Вэй Усянь с сожалением закрыл крышку и вернул кувшин на место. А потом вставил на место половицу, чтобы уменьшить искушение.

Лань Чжань обнаружился за письменным столом, он спал головой в какой-то свиток на шёлке. Рядом стояла догоревшая лампа, кувшин “Улыбки императора” и давешняя шкатулка — оба открытые настежь. Кувшин абсолютно пустой, в шкатулке, как и думал Вэй Усянь, были бумаги.

Он подлил в лампу масла, зажёг и присел на стул с другой стороны. Придвинул к себе шкатулку с документами и стал читать.

“Приказ главы ордена Гусу Лань.

Принять у ордена Ланьлин Цзинь осуждённого Вэй Усяня для отбывания пожизненного заключения на территории ордена Гусу Лань …”

Вэй Усянь перечитал несколько раз: “осуждённого Вэй Усяня”. Нет, он не ошибся, все иероглифы были как в его имени. Что это вообще? Он взял другую бумагу.

“Приказ главы ордена Ланьлин Цзинь.

Волею великого клана Цзинь, кланов Цинь, Ли, У, Сунь, Ся, я, Цзинь Гуанъяо, глава Цзинь, повелеваю:

Осуждённого Вэй Усяня, повинного в тёмном колдовстве, которым он осуществил захват тела ученика Ланьлин Цзинь Мо Сюаньюя, ритуальное убийство моего сына Цзинь Жусуна и попытку тёмным колдовством навести порчу на наследника Ланьлин Цзинь Цзинь Жуланя и весь орден Ланьлин Цзинь, каковые злодеяния доподлинно установлены высшим судом Ордена Ланьлин Цзинь, приговорённого за это к смертной казни через четвертование, принимая во внимание чистосердечное признание вины и по просьбе моего возлюбленного старшего названного брата, помиловать и заменить казнь пожизненным заключением.

Осуждённого Вэй Усяня передать для исполнения наказания в орден Гусу Лань, под личную ответственность главы ордена Гусу Лань Лань Сичэня и старшего по наказаниям ордена Гусу Лань Лань Ванзци…”

Что?

Подписи, печати, “копия верна”...

“... Что её сын стал убийцей или что он стал пустой оболочкой для злого духа” — припомнилось ему. Ну что ж, вот и разгадка двух фамилий. Мо Сюаньюй угодил в жернова ланьлинских интриг. Но, видимо, было слишком очевидно, что у него, пусть он и баловался тёмным заклинательством, нет мотива убивать сына главы. При жизни Вэй Усяня у Цзинь Гуанъяо не было детей, значит, Цзинь Жусун был совсем мал… Другое дело Вэй Усянь. Ох уж этот пожиратель невинных младенцев, даже после смерти он во всём виноват.

Вэй Усянь хмыкнул и посмотрел на спящего Лань Чжаня. Свиток у него в руках оказался свадебным письмом. Жениться на осуждённом, чтобы спасти его от казни — это очень странно, но благородно. Правда, почему было просто не помочь ему сбежать к маме или вместе с мамой куда-то ещё? Зачем надо было ломать комедию с заключением? Эх, Лани…

Бежать придётся Вэй Усяню. И на помощь Лань Чжаня рассчитывать не приходится: Вэй Усянь не собирался ставить его враскоряку между поручительством перед Цзинями и ответственностью за свою возможную смерть. Ничего, он сам справится. В шкатулке кроме прочего лежало несколько листов бумажных денег. Вэй Усянь, поколебавшись, положил их в цянькунь Мо Сюаньюя. Потом капнул воды в остатки туши в чернильнице, взял чистый лист и написал:

“Какого-то числа первого месяца сего года Вэй Усянь взял у Лань Чжаня (Лань Ванцзи) двадцать лянов. Обещаю вернуть этот долг, если буду жив, а если не буду, считайте, что боги покарали меня за воровство”.

Расписку он сложил в шкатулку вместе с остальными бумагами. Тем временем совсем рассвело. Вэй Усянь погасил лампу и потряс Лань Чжаня за плечо:

— Лань Чжань, с добрым утром, ты не опоздаешь на занятия? Тебе к ученикам не надо?

Лань Чжань похлопал опухшими глазами и покачал головой:

— Я отпросился.

Здрасте, приехали. В планы Вэй Усяня такое не входило.

— На целый день?

— Мгм.

Лань Чжань выполз из-за стола и принялся хлопотать по хозяйству — принёс воды для умывания им обоим, повесил наконец балдахин, сварил рисовую кашу на завтрак.

— Ты не нашёл записку? — спросил Вэй Усянь.

Лань Чжань перестал жевать и озадаченно воззрился на него.

— Мо Сюаньюй должен был оставить предсмертную записку для меня. Ты её не искал, пока я спал?

Лань Чжань помотал головой и виновато потупил глаза.

— Значит сейчас поищем. Или у тебя были другие планы? Ты собирался куда-то уходить?

— Нет.

— Ладно, — медленно сказал Вэй Усянь, — тогда давай проведём этот день… Как бы нам с тобой провести этот день? О. Давай проводим твоего мужа по-человечески. Что ты так смотришь? Да, я его не знал, но я ему в некотором роде обязан. Так что сходи в Цаи, купи еды и вина. Жертвенных денег. Посидим, помянем его, ты мне расскажешь всё, что у тебя на душе. Лань Чжань, вредно всё в себе держать. Я же вижу по глазам, что тебе плохо. А я тебя подожду, приберусь, поминальную табличку вырежу. А, нет, не вырежу, острых предметов не положено. Что? Я уже хорошо себя чу…

Вэй Усянь встал из-за стола, и тут его скрутило одновременно головокружением, тошнотой и болью в меридианах. Хватаясь за стены, он кое-как выбежал на крыльцо, упал на колени, и его вырвало на битые черепицы и мокрую от росы траву.

— Вэй Ин! Вэй Ин, что с тобой?

Голос Лань Чжаня звучал сквозь звон в ушах глухо и искажённо. Вэй Усянь хотел ему сказать, чтобы не звал целителей, но тут в глазах потемнело, и он потерял сознание.

***

Вэй Усянь очнулся, когда чьи-то руки разматывали с него набрякшие кровью бинты.

— Лежите спокойно, — целитель Лян перехватил его свободную руку и силой уложил вдоль тела. — Опять резали вены? Чем на этот раз?

Вэй Усянь увидел, что он весь утыкан лекарскими иглами. Правая рука была в чистой новой повязке, левую целитель Лян держал над плоской чашей и торопливо обтирал влажной тканью, а потом стал наматывать бинты. Лань Чжань стоял рядом, бледный, как смерть, и не спускал глаз с раны и с чаши, куда натекла лужа чёрной крови.

— Я не резал, честное слово. Я не знаю, почему они открылись, может, побочный эффект от вина с пилюлей…

— Не бывает таких побочных эффектов! Знали бы вы, как у меня поперёк горла ваше враньё! Ханьгуан-цзюнь, я выписал его под вашу ответственность, куда вы смотрели?! Алкоголь запрещён в Облачных глубинах!

— Я приму наказание! — Лань Чжань сложился пополам в поклоне.

— Лань Чжань не виноват, я сам!

— Да уж конечно, примете. Куда вы денетесь. Я пишу на вас докладную.

Со стороны кухни появился ученик с горшком, в котором варились какие-то травы. Целитель Лян процедил отвар через марлю и дал выпить Вэй Усяню.

— Что со мной? — спросил Вэй Усянь.

— Искажение ци. Сколько вина вы выпили?

— Глоток, не больше. Я забыл, что ел пилюлю.

Целитель Лян проверил его пульс.

— Приступ я снял. Если про глоток не врёте, до завтра всё пройдёт. Если выдули целый кувшин, — он выразительно покосился на стол, за которым ночью пил Лань Чжань, — будете лежать в постели ближайшую неделю, так что я, пожалуй, заберу вас обратно в целительские палаты.

— Нет! — Выкрикнул Вэй Усянь. — Я хочу быть здесь! С моим мужем! — Вэй Усянь навскидку не придумал причины поубедительней. — Лань Чжань, скажи им!

— Я буду с ним, — Лань Чжань выступил вперёд.

— Вы уже были, и что я вижу?!

— Не-е-ет, пожалуйста, хотя бы на один день, я хочу быть здесь, я здоров! — вопил Вэй Усянь, вцепившись в столбик кровати.

Целитель Лян прикрыл уши руками:

— Пишите отказ.

— Спасибо, спасибо, целитель Лян, я буду молиться за вас будде Амиде! Бумагу и тушь, Лань Чжань, быстро!

Он написал, целитель Лян забрал бумагу.

— Теперь вы под ответственностью вашего мужа. — сказал он и выложил на кровать Вэй Усяня что-то маленькое и белое. Потом повернулся к Лань Чжаню:

— А с вами мы будем разбираться касательно содержания заключённого. — И вышел.

— Уф, пронесло, — выдохнул Вэй Усянь. — Что это? — он рассмотрел прощальный подарок Лян Чуфэя. Это была свёрнутая белая лента. — А, я же её забыл вчера, когда переодевался. — пояснил он Лань Чжаню, который стоял над душой и пялился на эту ленту.

Лань Чжань молча показал рукой на запястье.

— А, давай, завяжи. — Вэй Усянь протянул ему руку. — Лань Чжань, сходи за едой, а то из меня всю кашу вымыло. И, по возможности, чтоб это было мясо.

Но пошёл ли Лань Чжань за едой, он так и не узнал — провалился в сон.

Во сне он придумал, как решить всё одним махом: превратил себя в разумного лютого мертвеца. Так можно было выполнять задания, не беспокоясь, что кровь вытекла из тела. С заданиями он тоже управился:
1 Построить дворец за три дня — он построил на столе макет дворца из бумаги, ведь не сказано, какого размера должен быть дворец.
2 Попасть стрелой в солнце — он нарисовал солнце на воздушном змее.
3 Поймать цилиня — цилиня оказалось достаточно обнять и сказать: “Поймал!”
После этого цилинь ускакал в лес, а Вэй Усянь наконец собрался, перевёз вещи на Луаньцзан и стал объяснять Вэнь Цин, как родить его следующее перерождение. Вэнь Нин беспокоился и возражал, что пока Вэй Усянь будет беспомощным младенцем, на них могут напасть. Вэй Усянь хотел было объяснить, что после выполнения заданий заклинательский мир оставит их в покое, но не успел, потому что проснулся.

Он проснулся и осознал, что он всё ещё в Гусу, задания всё ещё не выполнены, и он всё ещё не знает, что это за задания. Рядом на кровати сидел Лань Чжань, держал его за руку и передавал ци. За окном снова были сумерки.

— Это вечер или утро? — спросил Вэй Усянь.

— Вечер.

— Хорошо. Тебя не наказали?

Лань Чжань покачал головой:

— Завтра.

— Отлично. То есть, не очень, но хотя бы этот вечер у нас с тобой есть. — Вэй Усянь подумал, что если Лань Чжаня заберут отбывать наказание, на его место приставят стражника, а это осложнит дело.

Он вылез из постели — целитель Лян не обманул, искажение ци прошло, укрепляющая пилюля снова действовала.

— Ты не принёс еды? Есть хочу — умираю.

Лань Чжань кивнул на стол, где стояла переносная коробка. Вэй Усянь открыл — внутри лежала варёная курица, посыпанная сверху цветным порошком острой приправы.

— Живём! Лань Чжань, доставай вино, там ещё кувшин, я видел.

Лань Чжань в нерешительности не двигался с места.

— Тебе нельзя.

— Это тебе! Тебе надо выпить, выговориться, выплакаться. А потом примешь наказание за всё сразу.

Вэй Усяню позарез надо было вывести Лань Чжаня из игры на время побега. Вино подходило как нельзя лучше — ни один Лань не умеет пить. Но ещё он искренне считал, что Лань Чжаню необходимо выговориться и выплакаться. А другого способа вытащить его из раковины правил он не придумал.

— Давай, накрывай на стол, а я до ветру, — скомандовал Вэй Усянь.

По дороге он обошёл дом и закопал оставшиеся черепицы с печатями. Немного поломал голову, что делать, чтобы пьяного беззащитного Лань Чжаня не съела нечисть, и решил, что как только тот заснёт, уложит его на кровать и нарисует вокруг двойное защитное кольцо. А там и стражники подскочат, и как-нибудь подберут его, когда Вэй Усянь будет уже далеко.

— Пока ты трезвый, расскажи мне о Сюэ Яне, — попросил Вэй Усянь, вытирая вымытые руки. — Где он живёт, чем занимается?

— Он… ученик Ланьлин Цзинь… Кажется.

— Кажется?

— Его хотели выгнать, много раз. Он злодей. Может, уже выгнали.

— Он был в Облачных Глубинах? У Мо Сюаньюя в дневнике есть запись об этом.

— Зимой… Он как-то проник сюда… Его не поймали.

— Не тюрьма, а проходной двор… А… Где его можно найти, если не в Башне Кои?

— Я не знаю. — Лань Чжань беспомощно пожал плечами.

Вэй Усянь подсел к нему и утешающе положил руку на плечо:

— Ладно, не знаешь так не знаешь. Давай, — он налил вина и подвинул к Лань Чжаню. — За упокой души.

Вэй Усянь искренне надеялся, что Лань Чжань не разбирается в тёмном колдовстве и не знает, что для Мо Сюаньюя уже не будет ничего — ни упокоения, ни перерождения. И не спросит об этой тонкости. Он сам собирался действовать, как ни в чём не бывало. Похоронные ритуалы нужны живым не меньше, чем мёртвым — он это подметил ещё во время войны.

Лань Чжань выпил. Вэй Усянь достал из ящика курицу, разломал руками и начал жадно есть. Вкус был странный — как будто её сварили по-ланьски пресной и уже готовую обсыпали молотым имбирём и перцем. Но мясо было мягким, а Вэй Усянь — слишком голодным, чтобы привередничать.

— Закуси.

В ящике кроме мяса были квашеная капуста, тофу, пирожки. Лань Чжань откусил маленький кусочек от одного, налил себе ещё чарку и тут же выпил.

— Расскажи мне про него.

Лань Чжань зыркнул на Вэй Усяня и снова потупил глаза в пол.

— Насколько я понял… вы любили друг друга.

— Он лгал мне, — выдавил Лань Чжань хрипло и опрокинул ещё чарку.

— Он боялся причинить тебе боль. Хочешь почитать его дневник? Лань Чжань, я понимаю, я не должен был, но так как мне надо было притворяться им, я прочёл… Там… очень трогательно про тебя…

— Нет. — Лань Чжань внезапно схватил его за руку, в которой была куриная ножка, и уставился в глаза. — Вэй Ин. Прости меня, прости!

— За что? — удивился Вэй Усянь, но в этот момент Лань Чжань подался вперёд и неуклюже ткнулся губами ему в губы. Вэй Усянь неловко отстранился, вскочил из-за стола — упала табуретка, недоеденная курица тоже полетела на пол — и попытался высвободить руку:

— Лань Чжань, Лань Чжань, что ты творишь! Эй, я не твой муж, приди в себя, отстань, мне больно!

Ему удалось вывернуться из захвата, но Лань Чжань ухватился за ленту, которая, будь она неладна, была привязана к запястью, и потянул на себя. Вэй Усянь, ударил его по руке, но во-первых, с левой бить было неудобно, во-вторых, в этом теле он был слабее и легче, чем привык, Лань Чжань просто сгрёб его в объятия и попытался снова поцеловать.

— Пусти меня, придурок!

Вэй Усянь размахнулся, как мог, и ударил его головой. Лань Чжань от неожиданности выпустил его и отступил, зажимая разбитый нос.

— Вэй Ин!

— Лань Чжань, прости, я не хотел, но ты первый на…

Лань Чжань преодолел замешательство и снова бросился на него. Вэй Усянь отпрыгнул в сторону и огрел его табуреткой — опять слишком слабо, удар не оглушил, только сбил с ног.

— Лань Чжань, угомонись! Я не хочу с тобой драться, серьёзно!

Только драки им не хватало, сейчас сюда сбежится стража, их обоих поволокут на наказание, и прощай побег… Что ж, будем действовать прямо сейчас. Вэй Усянь сунул пальцы правой руки под повязку на левой. Сила целительного талисмана боролась с силой ритуала пожертвования, кровь не свернулась, но стала густой как смола. Вэй Усянь зачерпнул её и стал писать ключ призыва прямо на столе, так быстро, как мог.

Краем глаза он видел, как Лань Чжань поднимается на ноги и со своим: “Вэй Ин!”, словно одержимый. Вэй Усянь дописывал последние штрихи, когда его прижали сзади грудью к столешнице и стали заламывать правую руку.

Ещё один удар головой назад, наугад, в пустоту. Тяжелое тело навалилось сзади, правую руку вывернули до боли, вынуждая лечь грудью на столешницу, и стали притягивать к ней левую. Вэй Усянь прокусил язык до крови и кровавой слюной поставил последнюю точку в талисмане призыва.

Сработало. По комнате потянуло холодом тёмной ци. Вэй Усяня от лопаток до пяток пробрала крупная дрожь.

— Вэй Ин. Всё будет хорошо. — пробормотал Лань Чжань за спиной.

— Ты с ума сошёл, зачем ты меня связал! — Говорить было больно, но Вэй Усяня разрывало от возмущения. Он брыкался и извивался, но телу Мо Сюаньюя не хватало сил, чтобы вырваться, вместо этого он упал со стола на пол и тут же оказался прижат к нему весом Лань Чжаня.

А потом Вэй Усянь почувствовал, что с него снимают штаны.

— Лань Чжань, прекращай, я серь… — начал было Вэй Усянь, а потом вдохнул поглубже и выкрикнул: — Помогите! Наси-м-м-м!

Губы склеило заклятьем молчания, руки были связаны за спиной проклятой лентой, и, как будто этого было мало, он почувствовал, как ему в задний проход суют обслюнявленный палец. Он протестующе замычал, сжал мышцы как можно сильнее, тогда пальцев стало два, и они начали буквально разрывать его.

— Вэй Ин. Потерпи. — пыхтел Лань Чжань.

На улице что-то происходило — сквозь оконную бумагу доносились хруст кустов, лисий лай, крики, но Лань Чжаня это почему-то не отвлекло. Блестящий план побега мог вот-вот пойти прахом из-за одного обрезанного рукава! И тут Вэй Усянь почувствовал, как в его бедную задницу втискивается что-то по-настоящему большое.

Это было больно! Вэй Усянь закричал сквозь сжатые губы, замолотил ногами стараясь пнуть Лань Чжаня хотя бы по ногам, попытался вывернуться и сбросить его с себя, как вдруг раздался страшный треск, грохот и звяканье, в комнату пахнуло влажным ночным воздухом, по полу покатились бумажные свитки. Какая-то сила сдёрнула с него Лань Чжаня и отбросила в сторону. Раздался грохот и звон, Лань Чжань закричал.

Вэй Усянь обернулся. В стене дома зияла брешь в человеческий рост, полка со свитками лежала опрокинутая, Лань Чжань корчился в другой стороне, он упал на стол, проломив столешницу. Лампа разбилась, горящее масло расплескалось на пол и на его одежду, он пытался его потушить, катаясь по полу.

В отблесках пламени, уставившись на половину столешницы с начертанным на ней ключом, стоял лютый мертвец — в грязных лохмотьях, с длинными нечёсанными волосами, в которых застряли репьи и сухие листья. С рук свисали ржавые кандалы, и это показалось Вэй Усяню знакомым.

Вэй Усянь поднялся с пола — со связанными руками и в спущенных штанах это оказалось неожиданно тяжело. Мертвец обернулся, и Вэй Усянь увидел его лицо.

“Вэнь Нин!” — хотел крикнуть Вэй Усянь, но заклятие молчания всё ещё действовало. Вэнь Нина не должно было здесь быть, его прах развеян много лет назад, и всё же это был он, нисколько не изменившийся, разве что очень грязный и какой-то потерянный. Он развернулся, уже не головой, а корпусом, и шагнул к Вэй Усяню, глядя немигающим взглядом то ли на него, то ли куда-то сквозь него.

“Не узнаёт” — понял Вэй Усянь. Он был не в своём теле, со связанными руками, не мог говорить, не мог играть на флейте, не мог написать талисман, и Вэнь Нину или любой другой нечисти, которую приманила печать, ничего не стоило разорвать его на части.

Вэнь Нин приблизился и протянул когтистую руку к самому лицу. Синие мёртвые губы шевельнулись.

— М-молодой господин Вэй… — проговорил он.

Вэй Усянь радостно замычал и закивал головой.

Ещё один лютый мертвец с рычанием попытался протиснуться в брешь — их тянуло в центр печати, то есть, в дом. Сверкнул меч, и мертвец лишился головы. На фоне ночной тьмы показалась фигура в белом.

— Господин Мо! Ханьгуан-цзюнь! Вы живы? — выкрикнул стражник, но Вэнь Нин одним прыжком оказался перед ним и, на ходу перехватив меч цепью на запястье, отшвырнул прочь и выпрыгнул следом. На улице послышались крики и звуки боя. Безголовый мертвец поднялся на четвереньки и ощупью пополз в сторону стола.

Вэй Усянь лихорадочно огляделся и увидел стойку, на которой как ни в чём ни бывало лежал Бичэнь. Он подскочил к ней, на ходу выпутываясь из штанов — снять их было проще, чем надевать со связанными руками, — стал спиной к рукоятке, вытащил меч из ножен на чи и начал, придерживая одной рукой ножны, другой рукоять, перепиливать ленту на запястьях. В брешь просунулась волчья морда, но отпрянула при виде огня. Потом ещё один мертвец, совсем гнилой, хрипя и цепляясь за стены, ввалился в комнату. С другой стороны чьи-то когти рвали бумагу на закрытом окне.

— Вэй Ин, — прохрипел Лань Чжань, вставая. Ему удалось сбить с себя пламя, но комната ещё горела, огонь перекинулся на свитки и подбирался к кровати. — Вэй Ин, я… Послушай…

Вэй Усянь громко замычал, что должно было значить “Не подходи!”, на Лань Чжаня это, однако, не произвело впечатления. К счастью, в это мгновение в брешь снова впрыгнул Вэнь Нин, и они сцепились, как две бешеные собаки. Лань Чжань был силён, но, к несчастью для себя, пьян, первый же удар, от которого он не увернулся, свалил его с ног. Вэнь Нин прыгнул сверху, придавил его собой, и Вэй Усяню показалось, что он сейчас раздавит Лань Чжаню горло. Он закричал с закрытым ртом — проклятый Лань Чжань, проклятое заклинание молчания! — и тут лента поддалась. Вэй Усянь подхватил меч свободной рукой, бросился к Вэнь Нину и стал за шиворот оттаскивать его от Лань Чжаня.

И в этот момент сквозь шум, крики и треск огня послышалась музыка. Переливы флейт и гуциня заполнили воздух. Мертвецы, которые ломились в дом, попадали и остались лежать ничком, Вэнь Нин застонал, зажимая руками уши, и выпустил свою жертву.

В брешь проворно выпрыгнули два воина Ланей — один с мечом, другой с флейтой. Вэй Усянь среагировал так, как успел — приставил меч к груди Лань Чжаня и крикнул... хотел крикнуть им,чтобы они не играли, но всё ещё не мог. Лани, впрочем, заметили угрозу жизни собрата и остановились.

В этот момент в дверь вошёл сам глава Лань с обнажённым мечом в руке в сопровождении отряда телохранителей..

VII

— Что здесь происходит? — спросил Лань Сичэнь, и Вэй Усянь увидел, как его взгляд из обеспокоенного становится грозным.

— М-м-м! — замычал Вэй Усянь и показал рукой на свой рот.

Лань Сичэнь взмахнул левой рукой. Заклятье спало.

— Говори.

— Благодарю, глава Лань. Прикажите своим людям перестать играть.

Лань Сичэнь посмотрел на него оценивающе:

— Во дворе толпа яогуай, если мы перестанем играть, через несколько мгновений здесь будет побоище.

Вэй Усянь кивнул на разбитую столешницу:

— Это ключ. Разрушьте его, и яогуай разбегутся.

Лань Сичэнь сделал знак одному из своих приближённых. Тот нарочито медленно протянул вперёд руки, медленно вытащил из рукава талисман и показал лицом Вэй Усяню — очищающий. Потом метнул в столешницу.

Кровавый иероглиф выцвел, и в доме наконец стало тепло. Даже жарко от пламени. Музыканты перестали играть. Вэнь Нин, пошатываясь, встал с пола и озирался по сторонам. Другие мертвецы не вставали и больше не лезли в дом.

— Я сделал, как вы просили, отпустите моего брата, — потребовал Лань Сичэнь. Стражи окружавшие его, медленно, как бы невзначай, рассредотачивались по комнате. Вэй Усяню это не нравилось.

— Я отпущу его, если вы отпустите нас с Вэнь Нином, — ответил он.

“Вэнь Нин, — зашептали Лани, — Призрачный генерал!” Лань Сичэнь медлил с ответом, и Вэй Усянь перехватил разговор:

— Что ж, глава Лань, я устроил этот переполох, чтобы сбежать под шумок. Не вышло, поэтому сейчас я попробую выторговать у вас свою свободу в обмен на жизнь вашего брата.

— Вэй Ин, нет! — прохрипел Лань Чжань и дёрнулся, тогда Вэй Усянь придавил его ногой к полу. Лань Чжань застонал и выплюнул кровь. Кажется, Вэнь Нин сломал ему ребро. Лань Сичэнь внимательно проследил эту сцену.

— Вы осуждённый преступник, — напомнил Лань Сичэнь и как бы невзначай переступил с ноги на ногу, меняя позицию. Проклятье, у него что, нет сердца? — За стенами Облачных глубин на вас откроют охоту. Вы готовы ради столь призрачного шанса поставить на кон жизнь невинного человека?

— Почему невинного — он пытался меня изнасиловать! За это я имею право его убить. Простите, глава Лань, что вытаскиваю на всеобщее обозрение столь грязное бельё вашей семьи.

Лань Сичэнь перевёл взгляд с Вэй Усяня на валяющиеся на полу штаны и обрезки ленты, его щёки вспыхнули.

— Вы женаты, вы совершили три поклона, — возразил он.

Он не верит, — понял Вэй Усянь. Он же считает, что перед ним тряпка Мо Сюаньюй, у которого не хватит духу зарезать человека.

— Он совершал поклоны не со мной. Это тело принадлежит Мо Сюаньюю из Ланьлина, а я Вэй Усянь, Ушансе-цзюнь, Старейшина Илина, и я в этом теле не далее как с позавчерашнего дня, что бы там ни было написано в ваших документах!

— Откуда вы знаете, что написано в документах? — перебил Лань Сичэнь.

— Читал их! Они в шкатулке с пейзажем! Спросите целителя Ляна, который перевязывал мои раны, — нашёлся Вэй Усянь, — они не заживают, и знаете почему? Так работает ритуал пожертвования тела!

— Да, — проговорил Лань Сичэнь, переводя пристальный взгляд с Вэй Усяня на комнату. — Пожалуй, теперь я верю, что вы Вэй Усянь. Но Ванцзи не знал.

— Нет, знал! Я ему рассказал!

Лань Сичэнь изменился в лице.

— Ванцзи, это правда? Ты знал про ритуал позавчера?

Лань Чжань кивнул, не глядя ему в глаза.

— А про изнасилование — он говорит правду?

— Я… возьму ответственность, — пробормотал Лань Чжань.

— Да или нет?!

Вэй Усянь не представлял, что Лань Сичэнь способен кричать.

— Да.

Лань Сичэнь молчал, как обухом по голове ударенный. Вэй Усянь испугался, что если тот решит совершить убийство чести прямо здесь, у него не останется заложника. Второй отличный план побега рушился у него на глазах.

— Он всё-таки ваш брат, — робко напомнил он. — Я не хотел забирать его жизнь, только разойтись с вашей стражей. Нет никакого резона мне сидеть у вас в заточении, вы же понимаете, что я не имею отношения к делу, из-за которого…

— Да, — кивнул Лань Сичэнь, с трудом приходя в себя. — Господин Вэй, я прошу вас записать свои показания. Орден Лань рассмотрит ваше дело, и если всё так, как вы говорите, вы уйдёте отсюда официально свободным человеком.

Вэй Усянь задумался. С одной стороны, ему не хотелось задерживаться в Облачных Глубинах ни на шичень. С другой стороны, было соблазнительно заставить орден Лань отмывать его репутацию. Разыскивать обидчиков Мо Сюаньюя удобнее, когда ты не в розыске сам.

— У меня есть два условия. Нет, три. Во-первых. Никто из Ланьлин Цзинь не должен участвовать в этом разбирательстве. Они оболгали и пытали Мо Сюаньюя. Во-вторых, не затягивать дело дольше, чем… скажем, на три дня. И в-третьих, никаких обвинений Вэнь Нину. Он должен выйти отсюда свободным, даже если не выйду я.

Лань Сичэнь кивнул:

— Слово главы Лань. А теперь отпустите Ванцзи. У него будет своё разбирательство.

— Нет! — подал голос Лань Чжань. Не надо…. Последнее желание! Брат, прошу!

— Какое последнее желание?

Лань Чжань неожиданно замялся.

— Вэй Ин… Поцелуй меня….

— Сапогом под жопу я тебя поцелую! — Вэй Усянь кольнул его мечом — не до крови, только халат проткнув. — Думаешь, если я тебя не убил, то всё можно? Глаза б мои тебя не видели, друг называется!

— Вэй Ин… — простонал Лань Чжань с отчаянием в голосе и потянулся рукой в рукав. — Записка…

— Так-так-так, вынимай медленно, — предупредил Вэй Усянь.

Лань Чжань не прятал в рукаве боевого талисмана. На свет появилась бумага, исписанная уже знакомым Вэй Усяню почерком

“Вэй Усяню, Старейшине Илина
От Мо Сюаньюя.

Достопочтенный Старейшина!
Уже почти два года этот недостойный занимает место, которого не заслуживает. Которое по праву принадлежит вам. Ханьгуан-цзюнь любит вас, а не меня. Дайте ему то, чего я не смог дать.
И будьте счастливы.”

Лист был в заломах, как будто его сворачивали в тонкую трубочку. Кое-где иероглифы расплылись от водяных капель.

— Придурок! — выругался Вэй Усянь. — Я тут чуть с ума не сошёл, а она всё это время была у тебя?!

— Что это? — заинтересовался Лань Сичэнь.

— Завещание.

Вэй Усянь отдал ему бумагу. Лань Сичэнь пробежал глазами послание.

— Дайте левую руку, — попросил он Вэй Усяня.

— Зачем? — Вэй Усянь посмотрел на свою руку и понял.

До сих пор бинты на предплечьях были либо чистыми белыми, либо красными и мокрыми насквозь. Правая повязка уже начала намокать. Левая была в ржавых кровавых пятнах — но совершенно сухих. Вэй Усянь, ошарашенный, протянул руку и дал Лань Сичэню размотать бинт. Предплечье было грязным, в корке засохшей крови, в старых поперечных шрамах. А вот длинной раны вдоль вены — как не бывало.

Лань Сичэнь посмотрел на брата:

— Он больше ничего тебе не должен.

— Погодите, — не понял Вэй Усянь. — А что я дал ему?

— Отпор.

VIII

Как же приятно было выйти за ворота Облачных Глубин ясным поздним утром. Солнышко припекало, горы таяли в прозрачном душистом воздухе, нежно-зелёные внизу, сизые вверху, испещрённые белыми и розовыми пятнами цветущих деревьев. Внизу шумела река и виднелись крыши города Цаи.

— Погоди, Вэн Нин. Что такое, вроде идём с горы вниз, почему так тяжело?

— Потому что пилюля совершенствования перестала действовать, — рассудительно отвечал тот. — Теперь вы просто обычный человек, потерявший много крови. А вам же предлагали полежать в целительских палатах, пока не поправитесь.

Вэй Усянь махнул рукой:

— Там только умирать от тоски! Мне сейчас, чтобы жить, надо быть счастливым, а для счастья надо спуститься в Цаи, заказать острую курочку, запить “Улыбкой императора”... Кстати, а пилюля точно перестала действовать? Совсем-совсем?

— Может быть, не стоит рисковать, молодой господин Вэй?

— Вэнь Нин! — Вэй Усянь догнал его и обнял. — Как мне тебя не хватало! Ты мне даже снился, представляешь?

— А мне вас.

За прошедшие три дня вскрылось много такого, чего Вэй Усянь предпочёл бы не знать — следы пыток на теле Мо Сюаньюя, гвозди в голове Вэнь Нина, его воспоминания о подвалах Башни Кои… За Вэй Усянем официально признали права на тело Мо Сюаньюя и невиновность в убийстве сына главы Цзинь. После чего за учинённый разгром и призыв нечисти приговорили к вечному изгнанию из Облачных Глубин, чему Вэй Усянь вообще не огорчился.

Он также остался в уверенности, что Башня Кои не потребует снова пересмотреть его дело и вернуть в заточение — слишком много в этом деле было неудобных вопросов к ордену Цзинь. А вот тайно подослать к нему убийц могли. Вэй Усянь решил обдумать это позже, когда будут силы.

— Господин Вэй! — раздался за спиной звонкий голос.

Вэй Усянь обернулся. Их догонял мальчишка лет десяти-двенадцати, в белом ханьфу, с ленточкой на лбу

— Господин Вэй? — Мальчик замялся. — Вы меня не помните, я Лань Сычжуй.

— Нет, увы, не помню, — развёл руками Вэй Усянь. — До недавнего времени в этом теле жил не я.

— Да, мне сказали — Мальчишка помрачнел. — Господин Вэй, я хотел спросить вас про одну вещь, точнее, одно воспоминание…

Actions

Kudos

Parapodiya, Ingvere, Tomyboy, Samonty, scara_miau, Tenky, RinAkeno, Annet_De_Kuri, Iracibeth_Valerevna, Jenaina, Aquarius, 000jara000, M_Mary_M, elka17, tan44ick, DeLeis, Auguri, sakanova, roseIceberg, Alves, Hairy_Friend_AO3, shizunn, momond, neon_slon, Akitsune, Alein_san, Oblako, kiuma, Rou_ge, Lindesimpino, Lixx2020, Sevasta, VeyIn2021, jjjjk80pwoejr, Terrens2371, Spectalina, Lusilus, Lyafel, Arbenka, and Samsamovna as well as 17 guests left kudos on this work!

Comments

Sorry, this work doesn't allow non-Archive users to comment. You can however still leave Kudos!

Archive of Our Own

Actions

Work Header