Work Text:
Из личных вещей Симеону при освобождении вручили только цветастые тряпки, в которых когда-то задержали. В зверинце на нём не было ни ключей, ни налички, а телефон он утопил в ближайшем к шатру дождевом сливе. Симеон хорошо этому научился — ломай карточки и топчи симки, от вещей, привязанных к тебе, избавляйся живо и без сожалений. В итоге и осталось только пунцовое бифлексовое барахло с мятым фантиком в кармане.
Из его личных вещей. Во второй прозрачной коробке лежали сложенные стопочкой знакомый костюм, галстук в клетку и ключи с коняшкой на кольце, вместе с подписанной широким " БК " бумажкой. Симеон знал, что был много кем для этого человека. Теперь вот "материально доверенное лицо", надо же. От материального имущества воняло настоявшимся несколько лет одеколоном и затхлым стоячим воздухом, от которого Симеона тошнило в камере каждый божий день из отмученных тысячи с лишним.
Именно поэтому хламу место в помойке — если вовремя не избавиться от лишнего, лишнее либо само начнет к тебе липнуть, либо загноится себе в темноте. Как старая обида, как невылеченный нарыв. На чужом ремне не хватает дырок под его худобу. Симеон еле-еле удерживает брюки на бедрах, подцепив их за рубашку, а пиджак и цирковое трико комкает в мусорный бак даже не дойдя до выхода. Бронко сам виноват, прекрасно знал, кому доверился.
За тюремным порогом на него сваливается чужой адвокат с распростертыми объятиями. Сейнт сверлит его глазами, пока Фендер не закашливается, притворяясь, что руки поднял почесать за ухом и хлопнуть самого себя по плечу. Чужой адрес, на который Сейнт едет в чужой машине — немыслимый риск, позволительный теперь, потому что он больше не боится никого и ничего. Симеон смотрит на то, как изменились без него улицы, и отсчитывает по старой привычке повороты. И мечтает, чтобы Фендер вёл молча.
Господи, а был ведь таким полезным, пока Симеону удавалось ему врать. Тяга спасать утопающих невероятно удобная, легко управляемая вещь, когда вызываешь её в ком-то намеренно, но теперь, когда Фендер возомнил, что знает его, она ощущалась как удушение утопающего спасательным кругом. Уже у дверей он отдаёт Симеону второй набор ключей — раз Бронстерито попросил передать квартиру тебе, рыжик-бесстыжик, пусть и запаска у тебя будет — и, сдвинув шляпу на лоб, опять разводит руками, как заводной балбес.
— Ну, с новосельем! Посидеть-то на дорожку пуст-
Симеон хлопает дверью и произносит как можно громче, поднеся губы к замочной скважине:
— Еще раз сюда придёшь — скажу консьержу, что ты украл ключи при аресте и пытался нас ограбить. Всего плохого.
Чужой угол сходится над ним куполом, как шатёр из слишком белого потолочного света. Слишком высокие дверные проемы, слишком огромные потолки. В этой квартире никто не жил месяцами ещё до того, как их обоих посадили — по работе оба оказывались в ЛА пару раз в год, и Бронко увели в наручниках прямо с самолёта. Вылизанная многокомнатка не сравнится с конурой в цирке, но эта манера жизни Сейнту знакома. Старые вещи упакованы по коробкам, а новые не распакованы из оберток, в ванной исключительно груда накопившихся из отелей пачек на один раз, пустой холодильник, только лапша и банка растворимого кофе. Жизнь, в которой ты изредка гостишь по обстоятельствам и которую готов бросить в любой момент.
Бронко так любил обсуждать с ним сходства требований их профессий, как будто даже и не считал клоунаду унизительной халтуркой. Мне и поговорить-то обычно не с кем, Сём, даже на трёх языках, ты знаешь, Сём, как по волшебству, всегда ты во всём меня понимаешь.
Плевать, плевать. Он свободен, при карточке с чужими сбережениями и наконец в абсолютной безопасности . Симеон моется с открытой дверью, спит со включенным светом и питается только доставкой, просовывая курьерам купюры под дверь, но он никогда не спал так спокойно. Он знает эту постель, он знает каждый набор наволочек, потому что регулярно рыдал в них от удовольствия, когда их визиты в Лос-Анджелес приходились на одну неделю. Впервые с той зимней ночи Симеон Сейнт живёт, не думая перед сном о завтрашнем дне.
А потом, два месяца спустя, стерильный коридор за входной железной дверью отвечает ему повесткой в конверте, просунутом в почтовую щель. Бесконтактный визит, полтора часа, без передачек, указания к дресс-коду. Из личного обращения от заключенного к визитанту только "Приходи, поговорим" и пишет он все еще криво, как приютский щенок.
Симеона тошнит в день, когда он получает письмо. И на утро перед визитом, до которого он не спит 36 часов, планируя и расписывая в голове каждую секунду грядущих полутора. Он не удосуживается помыть голову. Безопасность или нет, но от шума воды в ушах и черепе его всё еще кидает его в клаустрофобную истерику, и в квартире, в отличие от тюремной камеры, нет соседей, которые потащат его за эти самые волосы в душ. Его замечательная хрустальная клетка хрустит под давлением каждой грядущей минуты.
Фендер, сочащаяся дружеской поддержкой тварь, сигналит ему со двора в своем ведре и размахивает под балконом руками. Рыжик, вы-хо-ди! Семён заползает в чужую футболку наизнанку, как змея в старую кожу, и сбегает от Фендера к автобусной остановке через пожарный выход. Холодный пот окончательно сходит с него только в укрытии пятничной толпы.
Он позволяет своему телу нести себя, позволяет разуму превратиться в холодное желе. Бронко держат совсем в другом месте, строгого режима, даже при визите через стекло хлопают Симеона по бокам и отнимают у него ключи с кредиткой. Холодное желе позволяет вытряхивать его карманы и таскать его из одного кабинета в другой, подделывает на согласиях-на-я-не-читал подпись ЛяГард, потому что она первой приходит в голову. В себя Сейнт приходит только с трубкой в руках, пытаясь узнать человека, которого пристегнули к столу напротив него.
Он всё такой же широкий и высоченный, и угловатый, как таран. Сердитые морщины на его лбу появились раньше, чем улыбчивые вокруг рта. Он снова бреется под ёжик. Симеон вдруг захлёбывается вздохом и резко сводит ноги, вспомнив почему-то в первую очередь, как колются эти бритые виски, если зажать их между бёдер. У него такие же тупые мокрые глаза, как у голодного жеребёнка. Он кладёт раскрытую пятерню на стекло, неверяще и молитвенно, подносит трубку к дрожащим губам.
— Привет, Сём.
И Сейнт вспоминает, как дышать, и желе в голове, наконец, стекленеет в знакомые шипы. Это он знает, с этим он справится.
— Четыре года ни словом не обменялись, а ты считаешь, что я всё еще тебе друг, с которым можно так с порога фамильярничать? "Сём"?
Бронко знал, кому доверяется, Симеон знает, что в этом человеке можно ломать. Найтли мнёт губы, дёргает огромным кадыком и серьезно кивает. Он выглядит как стереотипный зек, посвящающий каждую свободную минуту качалке. У него уродливая пунцовая рытвина на шее и некрасивые белесые ресницы, которые Симеон еще с детства хотел подпалить зажигалкой, как усы дворовому коту. Он слабый, потому что подставляет вторую щеку, потому что преподнес свою жизнь на блюдечке, потому что не заглянул в футляр, потому что продолжает верить даже после того, как ему перестали врать.
— Ладно. Ладно. В квартире устроился?
Он даже не побледнел особо в четырёх стенах, все еще розовощекий и ясноглазый. Сейнт в день освобождения был похож на голодную мокрую крысу. Неважно, неважно, главное помнить, кто тут по какую сторону решетки.
— Я поражён, что твоя холостяцкая берлога была в человеческом состоянии, и поражен, что у тебя хоть какие-то деньги остались после Фендера и того второго психопата, которого ты нанял мне в защиту.
Оскорбление желаемого эффекта не имеет — Бронко скалится от уха до уха, как будто они опять перемывают кости друзьям детства у него в постели, как будто он рад повидаться со своим приятелем, и качает бритой башкой.
— Ага-ага, я с ним только два раза виделся, и оба аж удавить хотелось, мужик холодный как удав. У него брат знаменитый певун какой-то, не было времени вникать, но главное он тебе самозащиту выбил, значит, стоил отданных бабок. За деньги не переживай, мне тут тратить не на что.
И зарабатывать с убийством и преступным сговором в биографии будет не на чем, когда его выпустят, и у Семёна есть возможность растранжирить остатки его сбережений и сбежать в новый город, самому, без цирка, как делал он всю свою жизнь.
— Да, выбил. Скажи, Бронни, мне всегда было интересно — ты ведёшь себя как кретин по религиозным причинам, или это профдеформация? Я несчастная жертва многих лет сталкинга, спасшаяся самозащитой, а ты уголовник, который хотел славы и наживы. Ты заплатил за то, чтобы эта версия событий стала официальной. И теперь — теперь что? Хочешь поболтать со мной, как школьник с соседом по парте?
Улыбка сползает с длинного туповатого лица с каждым словом. Симеон хихикает, сжимает между пальцев замыто-рыжую сальную прядь.
— В этом твой план? Просто со мной тут языком чесать, притворяясь, что ничего не было, что люди не умирали из-за твоих действий ещё с детства?
Бронко наклоняет голову, уперев подбородок в кулак с наручником на запястье. Смотрит слишком уж спокойно для фигуры, загнанной в угол доски.
— Вообще-то да. Эдди говорил, как тяжело ты акклиматизируешься, я решил свободы в диалоге тебе немного дать, развлечь перед темами потяжелей. Начать переговоры с протянутой руки.
Дешевый пластик скрипит в кулаке. Семён смеется, как человек с козырями в рукаве, как человек с ключами от квартиры, как человек с полным холодильником и мытой головой.
— Бронко, у тебя даже сдохнуть по-человечески не получилось. В чём у тебя получится меня убедить? Я сделал то, о чем мечтал, годами. Я не собираюсь сейчас в коленях прощения у тебя молить, просто потому что ты-
— Сём, а я не просил тебя передо мной извиняться. Ты про это сказал сейчас. Сам.
Слишком много слюны во рту, слишком много её в горле, за носом, в колющихся от желтых ламп глазах. Симеон задирает подбородок, потому что у него еле получается выплевывать слова, тяжелые и скользкие, как остывшее масло.
— Потому что, потому что, потому, потому что ты смотришь на меня как забитая шавка на хлыст! Опять! Опять ты натворил какой-то дури, а мне приходится с эти жить, каждый день! Ты делал своими руками и думал своей головой, почему извиняться за это нужно мне, почему, если ты и без меня бы тут оказался, я виноват, по-, почему мне, почему-у-у...
Симеон ловит первые всхлипы яростным щипком за нерв на локте, но это бесполезно. Он хороший артист, но его не было под куполом четыре года. Руки не помнят даже этот трюк, он не помнит, как проглотить свои слезы, как заткнуть кровоточащий комочек в горле, как оторвать взгляд от этого лица.
Тошнит как от карамели, как когда он увидел его впервые после побега — повзрослевшее лицо с новыми рытвинами и шрамами, но те же брови, тот же нос, который Симеон-тогда-ещё-не-Симеон детски чмокал во время каждой ночевки. Всё такой же, от корней волос до кончиков ногтей. Люди не меняются, это каждому цинику известно.
И Бронко улыбается ему. Опять.
— Я не хотел навязываться тебе, пока оба за решеткой были. А так-то я очень скучал.
И Симеон Сейнт проигрывает более десятилетия длящуюся партию. Проигрывает наволочкам, которые не пахнут больше ничем, кроме дешевого порошка и кислого после кошмаров пота. Проигрывает ванной, в которой он лежит с пустой головой, как фарфоровый, пока не остывает вода. Спина подкашивается, и Симеон, зажмурившись, прижимается к стеклу мокрой щекой — к холодному, по пылающему заплаканному лицу. Он проигрывает способность говорить, и мычит в трубку беспорядочные всхлипы.
Напротив, в красной темноте его зажмуренных глаз, о стекло осторожно стучат прислонившемся к нему лбом.
— Конечно, прощаю.