Work Text:
— Чонсон, я хочу принять ванну. Подготовь всё. И не беспокой меня.
— Слушаюсь, юный господин. Будет исполнено.
Я незамедлительно приступил к исполнению приказа и, после всех приготовлений, проводил юного господина до ванной комнаты. Получив приказ скрыться, я удалился в соседнюю комнату.
Последний проигрыш в состязании против команды BAE сказался на состоянии юного господина. Я наблюдал за ним подавленность и тревожность, особенно при упоминании юного господина Хаджуна. Привычное раздражение господин Донха теперь предпочитал не вымещать на мне, а утаивать в себе. Поистине невообразимое упущение.
Но никакие провалы не способны остановить моего господина на пути к достижению своей цели. Подобные испытания являются лишь ступенями к становлению юного господина Донха сильнее. И такой, как я, имеет честь быть рядом и наблюдать за тем, каким величественным и благородным растет наследник фамилии Йон...
Ах, юный господин Донха... я благодарен всем богам за эту возможность выступать вместе с Вами, чтобы доказать миру, что равных Вам нет никого...
Как Вы выкладываетесь на полную, сколько сил прилагаете для защиты своего честного имени... Никто не смеет сомневаться в Вашей силе, юный господин Йон Донха...
Но пока... отдыхайте, а я позабочусь о том, чтобы Вас ничто не тревожило, пока Вы набираетесь сил.
Проходя по комнате со свежеподготовленной выглаженной пижамой господина, я обратил внимание на рамку с фотографией, что стояла на одной из тумб. На ней был изображен юный господин в возрасте двенадцати лет, величественно позируя для фотографа со своей тростью в руке. Юному господину самому не нравилась эта фотография, но для меня каждое запечатленное изображение юного господина было ценнейшим сокровищем и произведением искусства.
Не зря эта фотография была помещена в богато украшенную каменьями золочёную раму. Юный господин — самородок, и даже простое запечатление его образа обязано быть обрамлено самыми драгоценными материалами. Впрочем, никакое золото и самоцветы не смогут сравниться с его величием... Они — лишь фон, и никогда не смогут перетянуть на себя внимание.
Я подошел ближе к тумбе, чтобы поближе рассмотреть фотографию, которую изучил уже от и до.
— Ах, юный господин... Как быстро Вы растете... Ведь совсем недавно я примерял на Вас эти туфли, и они были Вам в пору... А теперь годятся лишь для того, чтобы швырять их в меня...
Я почувствовал, как внутри меня всё сжалось от нескрываемого восторга: то, что мне позволено наблюдать за юным господином столько лет; то, что юный господин зреет на моих глазах, словно идеальный плод — горько-сладкий, терпкий, греховный — всё это разом ударило по моему разуму и по моему телу.
Время, проведённое в доме Ён — ценнейшая и главная часть моей жизни, ведь я имел возможность наблюдать за ростом такого великолепного человека. Восторг и осознание собственной ничтожности были моими постоянными спутниками, пока я стоял за спиной господина, но привыкнуть к ним, сделать их обыденностью, на которую можно не обращать внимания, я так и не научился.
Я не мог этого сделать.
Шокирующее удовольствие разливалось по телу каждый раз, и я не мог этому противиться. Не имел права.
Я и сам не заметил, как опустился на пол, не отрывая взгляда от фотографии.
Ах... Конечно, господин был гораздо больше, чем символ: он был идеальным человеком, которому я был готов служить всю свою жалкую жизнь. Идти за ним, куда бы не предстоял его путь, падать ниц в любых обстоятельствах, чтобы выразить то, что зрело во мне с годами всё больше — мою безграничную преданность... это и есть настоящее счастье.
И если он и был запретным плодом — мне никогда не хватило бы смелости притронуться к нему. Я мог лишь наблюдать и сгорать от удовольствия — от самого факта, что мне позволено находиться рядом.
Я приблизил лицо к фотографии, сидя на холодном полу. Желание преклониться перед ним, занять такую позу, чтобы быть ниже, чтобы показать, что я всегда ниже него по положению, срабатывает даже с простой фотографией... Насколько же сильна аура господина.
Я видел столь юного — гораздо более юного, чем сейчас, — господина Донха лично, но, конечно, он рос плавно, менялся день изо дня, каждую минуту — но совсем понемногу... И именно поэтому взгляд на то, каким он был всего несколько лет, каждый раз был приятно шокирующим.
— А-ах, Донха-сама... Вы всегда были прекрасны, но вы действительно зреете и становитесь всё благороднее...
На фотографии Донха хмурится, но делает это почти неумело: будь это другой ребёнок, можно было бы сказать, что это выглядит даже забавно. Пухлые щёки, ещё детское тело, но по-взрослому суровый взгляд, будто скопированный с кого-то из старших.
Я не мог не усмехнуться, но сразу же, осознав, что позволил себе почти что насмехаться над господином, сжал рукой свою шею. Это непозволительно. Я рад, что юный господин не слышит мои мысли, ведь это бы так сильно разозлило его...
С другой стороны, он мог бы наказать меня так сильно, так искренне, окунуть меня в такой Ад боли и унижения... И эта мысль заставила моё тело нагреться.
— Н-не смею настаивать на наказании, но всё же... — тихий голос вырвался из губ. Ах, как давно я стал говорить вслух?
Мой взор был затуманен воспоминаниями о прошлых и мечтами о будущих наказаниях — но сквозь эти извращённые мысли я всё-таки жадно рассматривал изображение и погружался в воспоминания.
Руки господина в детстве были такими пухлыми и мягкими... Сейчас, спустя годы, они уже окрепли; он так уверенно орудует хлыстом!.. Идеальная точность ударов — и никакой пощады! Он не сомневается, в его теле нет дрожи, свойственной плебеям, осознающим, что они не достойны причинять боль другим. Его тонкие пальцы со страшной силой сжимают мою грязную шею и давят до тех пор, пока я не начну терять сознание; когда я пытаюсь оправдаться, мой голос выходит сдавленным, хриплым, страшно царапает горло, причиняя нестерпимую боль...
Сквозь эти мысли рука — к сожалению, моя собственная, — на шее сжималась всё сильнее... Боль из сладостных воспоминаний смешалась с настоящей; отпечатанный в памяти вид столь юного и невинного господина, который ещё не познал радость наказания слуги, и осознание того, каким же стал этот милый ребёнок, — всё это вместе довело меня до эйфории.
Этого было недостаточно, чтобы почувствовать освобождение, но привело к неприятным последствиям, заметным сквозь одежду. Обтягивающие брюки не могли никак скрыть мои гениталии, до боли набухшие от грязных мыслей...
В конце концов, я всего лишь животное.
Я так низок и не иду ни в какое сравнение с моим господином... Приняв это за оправдание, я отпустил свою шею и тихо расстегнул ширинку.
Конечно, для такого грязного животного простительно поддаваться низменным инстинктам. А если нет... я приму наказание со всей возможной радостью.
Пусть это и неправильно, но осознание низости такого поступка лишь распаляет меня сильнее. В любом случае, есть в этом и практичная сторона: я не могу себе позволить предстать перед господином в столь непотребном виде; не могу оскорбить его взор столь грязным телом... Можно сказать, что снятие напряжения сейчас — это необходимость, чтобы не ударить в грязь лицом перед господином Донха.
Что касается самого себя... в моих глазах мне же падать ниже некуда. Я прекрасно осведомлён о том, как уродлива моя душа.
Глядя на лицо господина, застывшее на фотобумаге, я начал медленно двигать рукой. Удовольствие жаром отдавалось в голову, но верно было и обратное — удовольствие шло из головы, из её грязных мыслей, вниз, вниз, вместе с кровью...
Когда-то юный господин Донха был лишь тихим ребёнком, что кидался в порыве обиды игрушечными машинками. Это совсем не было больно, — или к такому уровню боли я просто привык? — но то, на что способен господин сейчас... Ах, как же вышло, что из того ребёнка вырос столь сильный и властный господин? Я знаю ответ, я знаю, что сошлось много факторов, но всё равно, пусть это и эгоистично, чувствую толику гордости от того, что моё воспитание, возможно, внесло свою лепту в его развитие.
Наказания господина для его верного слуги становятся всё более жестокими — и вместо детского необдуманного удара всё больше временами напоминают продуманный до мелочей ритуал.
Доставляет ли это удовольствие самому господину?
Член в моей руке пульсировал. Пальцы, словно отделённые от разума, двигались более резко, сжимались всё сильнее — до боли, которой мне так хотелось.
О чём думает господин после наказаний? Может ли он заснуть — или хмурится, ощущая, что с его телом что-то не так?
Картина этого представила перед моими глазами, закрыв собой и комнату, и фотографию.
То, как юный господин, на лице которого смешались досада, злость и желание, аккуратно двигает рукой по своему члену...
Я хотел бы прикоснуться к нему. Но вместе с тем осознание, что мне не дозволено, заставляло меня гореть лишь сильнее.
Насколько же мы разные...
Сжимая свою шею, я чувствовал, как податливо оттягивается кожа, и в ладонь упирается выступ кадыка. Я давил всё сильнее — пока под этим давлением не перестал дышать. Кровь стучала в ушах. Жалкие попытки вдохнуть отдавались в голове бессмысленным хрипом.
Господин душит меня гораздо лучше... Его движения гораздо более резки, две его маленькие руки, напряжённые, словно каменные, идеально сжимают все сосуды шеи. Он давит на них всем своим весом — и мне кажется, словно кадык раздавит щитовидную железу, прорвёт гортань и вдавится в позвоночник.
Это была бы лучшая смерть из всех возможных для меня.
Если ему доставляет удовольствие причинять мне, жалкому мне, боль... мог бы господин когда-либо воспользоваться моим раскрытым горлом?
Мой язык пересох, но по подбородку текла слюна. Рот бессмысленно открылся, словно ища что-то.
Если бы только он смотрел на меня... Если бы он хотел использовать моё тело...
Голос разума начал отдаляться. Мысли затихли и растворились.
Я ощущал, как он до боли сжимает мои волосы и двигает моей головой, как ему вздумается. Горло сжималось, сдавливая внутри часть тела господина...
Его щёки покраснели, дыхание сбилось, но в глазах была лишь холодная ярость.
Всё прервал стон — слишком низкий, чтобы исходить от ребёнка.
Рука безвольно опустилась с шеи. Воздух обжигал горло. Я по-прежнему был один: стоял на коленях перед фотографией. До сих пор плывущий взгляд плавно опустился вниз — чтобы увидеть дрожащую от волнения ладонь, запачканную моей спермой.
— Г-Господин...
В тишине комнаты я слышал лишь собственное дыхание и ход стрелок часов. Голова до сих пор кружилась, отголоски мечтаний всплывали в мыслях — но уже не как пламя похоти, а как нежность.
Возможно, когда-нибудь все эти сцены станут правдой, когда юный господин достаточно созреет для этого...
Окутанный этой надеждой, я наклонился так низко, чтобы коснуться лицом пола. Насыщенный запах казался противным — ведь господин сейчас ещё не пахнет так. Несмотря на это, я слизнул с начищенного мрамора всю ту грязь, что была на нём, — сперму, пот, слюну, смешавшиеся воедино.
Как бы мне ни хотелось, чтобы господин лично ткнул меня во всё, что я оставил на этом полу, сейчас это была лишь моя ответственность. И моё мерзкое желание.
Уже облизывая свою руку, я вновь поднял глаза на фотографию. Рот невольно исказился в улыбке.
Мне оставалось лишь покорно ждать и следовать за всеми желаниями моего господина — таков мой смысл жизни. Как хорошо, что от этого я могу получить собственное удовольствие.