Work Text:
Называть это жизнью было идиотской затеей, которая требовала непомерных душевных усилий. Души у Арсения давно на стало, зато здравый рассудок, как назло, оставался при нем. Следовало откинуть его, как рудимент, как ностальгическое воспоминание, хотя Арсений весь состоял из ностальгических воспоминаний. Они держали его на плаву – помогали выносить то, что звать жизнью было идиотской затеей.
Палатка покачнулась от порыва ветра. К Горбушке ползли кучевые облака, а за ними неотвратимо и вечно следовала разрастающаяся ударная волна с отключенным звуком. Его заглушал шепот людей в медицинских масках, назойливый, закольцованный. «Почем, почем?» Да почем Арсений знает? Дело было не в деньгах – хотя и в них тоже, – а в самом деле как таковом. Вставать, раскладывать товар, суетиться, подыгрывать толпе, слоняющейся по рынку. И стоило Арсению запрокинуть голову, чтобы проверить, в целости ли палатка, как мимо пробежал пацан и сбросил блок кассет на асфальт, в пыль и слипшийся сугроб тополиной ваты. Просто так, ради смеха. Чертыхнувшись, Арсений пошел поднимать товар, проскальзывая между деревянными козлами и тентом.
– Пустите. Да пустите же, – Арсений отпихнул зевак, чтобы вернуть кассеты на место.
– Э, ты чего такой грустный? – спросил забулдыга у стойки с CD-дисками.
Забулдыга хотел продолжить фразу, но Арсений его остановил, всучив диск с плохо подделанной наклейкой «Студия Союз».
– Увы, нипочему, – грустить по вкусному или невкусному Арсению было некогда, к тому же его рецепторы счастья совсем уж заглохли.
– Молодой человек, – окликнула его женщина с лиловой химией на голове, приспустив маску.
«Я старый, старый человек», – подумал про себя Арсений. – «Я помню доллар по шесть, очереди на молочную кухню, заседания ЦК КПСС. А вы не помните ни хрена, и в этом ваша ключевая проблема».
– Слушаю вас, здравствуйте, – заставив замолкнуть свой внутренний голос, Арсений через силу растянул рот в подобии улыбки.
Потому что он затеял ремонт в своей хрущевке, в своей маленькой кухоньке два на два с подгнившей черно-белой шахматкой линолеума. Потому что для осознанного существования обязательно нужно выбрать себе неподъемное дело, которое будет высасывать все силы. Например, можно окунуться в фантазию о контемпорари кухне, что бы это ни значило. Тогда остальные несчастья можно будет безалаберно называть «превратностями судьбы» и благостно улыбаться. Арсений очень хотел натренировать улыбку. Вот прямо как сейчас.
Женщина с лиловой химией присобрала мужа под локоть и, смущенно растянув рот в ответ, спросила:
– А нет ли у вас «Поля небес»? Ну, хотя бы пару выпусков.
Серьезность вернулась к Арсению мгновенно. Все же он был профессионалом мира ностальгии и в уме уже перебирал содержимое коробок под прилавком. Где-то там могло найтись и «Поле небес», отчего нет.
– Вам с Кубаревичем?
– Что вы! – всплеснула руками женщина. – Ищем с Владом Мистьевым, конечно же.
Арсений понимающе кивнул и полез копаться в коробках. У него водилось и не такое.
– А что-то давно Влада не видно, – продолжила она, словно любой человек из старого телика приходился ей если не родственником, то близким другом, с которым можно пить чай по три часа кряду. – Он где?
– В гостях у моей бабушки, – себе под нос пробормотал Арсений, перебирая VHS кассеты.
Ему все попадались диснеевские мультфильмы, любительские записи счастливых детских дней рождений, где никто не напивался, и почему-то школьные выпускные – избранные вырезки, на которых классы встречают рассвет, в торжественном молчании пялясь на самую большую реку в регионе. Бабушку Арсений совсем не помнил. За сотню-другую лет он много кого забыл.
– «Поле небес»... – подал голос женщинин муж. – А это там катамаран крутят?
– Ну допустим.
Арсений не собирался тревожить чужую память, как не предъявлял претензий к своей. Он выложил на прилавок кассету и молча постучал пальцем по зеленой наклейке с ценником.
– Вася, не позорься, такое знать надо, – неловко одернула мужа женщина и протянула Арсению банкноты.
И так – целый день. Все дни, каждый из которых напоминал пьесу-нелепицу.
ШУТКА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в, вампир, который решил затеять ремонт кухни во время конца света, стеснен в средствах
П о к у п а т е л ь н и ц а 1, женщина лет пятидесяти со страдающим лицом
П о к у п а т е л ь 2, старик приятной наружности
П о к у п а т е л ь н и ц а 3, сухая женщина неопределенного возраста в шляпке и с сумочкой бордового цвета
С е р г е й Б о р и с о в и ч М а т в и е н к о, сосед Арсения Сергеевича Попова по палатке, продает электрическое оборудование и разные безделицы
А н т о н А н д р е е в и ч Ш а с т у н, вампир, который от скуки околачивается где ни попадя
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Городской рынок Горбушка. Узкий длинный проход между двух рядов палаток. Прохожие фланируют в медицинских масках, рассматривают товары. Продавцы стоят или сидят на стульях со скучающим видом. У каждого из них – поясная сумочка для хранения денег. Налево и направо у эстрады размещены белые облака тополиного пуха. Перед опущенным занавесом позади палаток возвышается имитация столба оранжевой пыли, по форме напоминающего гриб.
П о к у п а т е л ь н и ц а 1. Хотелось бы найти что-то красивое, необычное. (Пытается подобрать слова точнее, но не может.)
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Вот, пожалуйста. Запись коротких реприз «Балерина в шпагате». 6 серий, смотрится на одном дыхании.
П о к у п а т е л ь н и ц а 1. Простите, а зачем балерине быть в шпагате?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Она так чувствует. (По лицу не разобрать, верит ли он в то, что говорит, но речь его уверенна.)
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Там же.
П о к у п а т е л ь 2. Ищу что-то в подарок ребенку. Девочка, десять лет. Мультик родители подарят, нужно что-то другое. (Заметно переживает.)
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Могу предложить тиктоки с танцующими подростками. Качество хорошее, звук почти везде есть. Предлагаю три аудиокассеты по цене двух. Сразу скажу, две по цене одной не продам, хозяин не одобряет, а если три – скидочку сделаю.
П о к у п а т е л ь 2. Тиктоки? Это часы, что ли?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Я вас сейчас ударю. (Очень тихо, чтобы старик не услышал.) Я же сказал, это аудио, что-то вроде аудиоспектакля. Все дети от него без ума. Я племяннице покупал, до сих пор слушает.
П о к у п а т е л ь 2. Так если там только звук, как понять, что дети танцуют?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Как понять? Так я же вам об этом только что сообщил. (Он чеканит каждое слово и дрожащими от раздражения руками потирает переносицу.) Мужчина, вы брать будете?
П о к у п а т е л ь 2. Ой, я, наверное, еще похожу. Если надумаю, вернусь. (Старик пятится.)
С е р г е й Б о р и с о в и ч М а т в и е н к о. Ты сейчас так всех покупателей распугаешь.
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Иди вон лампочку вкрути лучше.
С е р г е й Б о р и с о в и ч М а т в и е н к о. Куда вкрутить? (С сочувствием и теплом смотрит Арсению Сергеевичу Попову в лицо.)
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Себе в… А, к черту. Курить будешь? (Протягивает замасленную пачку сигарет «Ява».)
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Там же, в пылу беседы.
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Тогда вот еще вариант. Копия только у меня на всем рынке, ее из-за границы привезли. Вот представьте: женщина в красивом доме показывает блюдо с лаймами. Красота неописуемая, тут на обороте несколько кадров напечатано. Еще раз подчеркну, качество заграничное.
П о к у п а т е л ь н и ц а 3. И зачем мне это мракобесие?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Вы никогда столько лаймов одновременно не видели, я вам гарантирую. Но если что, придете сдадите, деньги верну.
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в и П о к у п а т е л ь н и ц а 3 беззвучно продолжают беседу. На занавесе позади них потоком света проецируются названия видеозаписей, которые А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в отчаянно пытается ей продать, а именно: «Ребенок ложкой ест землянику с молоком», «Летней ночью по шоссе едут машины в замедленной съемке, из открытого окна играет музыка», «Люди в нелепых платьях ходят по красному ковру и застывают в красивых позах», «Магазин на диване (выпуск с золотыми кольцами, рассказ о каждом кольце и примерка)».
П о к у п а т е л ь н и ц а 3. Все это выдумка какая-то! (Зло и раздраженно.) Вы из меня дуру делаете? Дуру делаете, да?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Вовсе нет, это совершенно излишне.
П о к у п а т е л ь н и ц а 3 порывисто удаляется.
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. (Хорохорясь, кричит в спину.) Жаль ваш вкус!
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Там же, А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в отирает лоб ладонью и поправляет очки с толстыми стеклами. По нервным жестам заметно: П о к у п а т е л ь н и ц а 3 исчерпала запасы его терпения.
А н т о н А н д р е е в и ч Ш а с т у н. Здрасьте. А у вас есть Квейк?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. У меня все есть. (Несмотря на бойкий ответ, несколько тушуется.)
А н т о н А н д р е е в и ч Ш а с т у н. Как в Греции?
А р с е н и й С е р г е е в и ч П о п о в. Греции нет давно. Вы что-то больно много помните в таком-то возрасте. Вы меня не путайте. Квейк первый или второй?
А н т о н А н д р е е в и ч Ш а с т у н. Да без разницы. Дайте тот, который более кровавый. Если вы понимаете, о чем я. (Улыбается маленькими зубами с едва заметными щербинками. На их фоне особенно выделяются клыки.)
И набившая оскомину пьеса вдруг оборвалась.
– Ты что творишь, дурачина? – прошипел Арсений. – Ты чего… непуганый такой?
Попросив Серегу присмотреть за кассетами в свое отсутствие, Арсений трусливо выскользнул из-за прилавка, схватил за локоть незнакомца и потащил за палатку. Туда, куда почти не проникал свет, а в воздухе разливался запах прелой картошки и затхлости.
– Да не незнакомец я, – снова широко улыбнулся незнакомец, и морщинки собрались у его выцветших глаз – ну прямо как у Арсения. – Я Антон.
Арсений пару раз вздохнул на пробу, вспоминая, как на его любимой кассете утешительный женский голос учил дышать через нос и не волноваться, ведь за темными облаками всегда есть солнце. За темными облаками прямо тут, у них, был разве что еще более темный гриб пыли и разрушений в оранжевых подпалинах.
– Зачем ты пришел, Антон? У меня нет денег, кровью я не торгую и почти ее не пью, если честно, потому что дорого. У меня ремонт дома, и я настоятельно прошу ничего мне не делать.
Взгляд Антона на секунду потух, сделавшись жалобным и каким-то забитым. Словно у него дома тоже был ремонт, но кроме кухни он ремонтировал еще и ванную.
– Я пришел за воспоминаниями, как все. Только… за другими.
Лицо Антона посерьезнело. Он насупился, склонив голову, как упрямый бычок. И все же в его позе не крылось ничего устрашающего. Антон стоял, выжидая, тихо, стараясь не спугнуть и не обидеть.
Прошла добрая пара минут, пока они буравили друг друга взглядами, не желая оставлять позиций. Арсений понимал, что это может быть выгодно им обоим, но из чистой вредности его так и подмывало отказать. Парнишка в растянутом свитере с раззявленным ртом, хоть подвязочки вяжи, – да это шутка, наверное.
– Ладно, ты первый, – наконец, сдался Арсений. – И молись, чтобы это было что-то действительно хорошее.
Антон просиял и тут же принялся паясничать:
– Нет уж, ты первый! У меня-то все в полном порядке. А вот что есть у тебя, старикашка со здоровенными очками и ма-а-а-аленькой сумочкой? Красивый старикашка… – на волне вдохновения Антон почти пропевал свою речь, но в конце вдруг споткнулся, да еще так нелепо.
Парнишка был слишком мелким, слишком неопытным. Просто смешно: буквально только что Арсений опасался за свою безопасность, но этот пацан, похоже, и правда мухи не обидит, даром что под два метра ростом.
– Ну хорошо, – Арсений расстегнул олимпийку и принялся за пуговицы на рубашке.
– Погоди, прямо здесь? – вдруг смутился Антон, сжал его ладони своими гигантскими ручищами, очень мокрыми от пота. Приличные вампиры вообще-то не потеют.
Арсений застыл и облизнул губы, стараясь не засмеяться.
– Ты не понял: я себя не предлагаю. Но кусать надо в плечо – такой процесс. Я сейчас аккуратно отогну ворот, а ты меня аккуратно укусишь. Это ясно?
– Ясно. Простите, пожалуйста, – промямлил Антон, вдруг переходя на «вы», и разжал хватку.
Арсений спустил ткань у плеча, выставился корпусом вперед и отвернулся к стене, обитой ржавыми железными листами. Над ухом напряженно сопели.
– Ты там уснул? Кусай давай.
– С-сейчас, – донесся голос над головой.
Арсений прикрыл глаза и вдруг почувствовал жар и горечь во рту. Тело обнимал ветер, остро пахнущий скошенной травой. Пальцы ног поджались в кедах не по размеру, но боли не чувствовалось. Стадион под открытым небом сжался, как пружина, вновь расходясь за доли секунды волнами звука и движения. И свободы. «Дыши со мной», – рявкнул кто-то громогласно сразу со всех сторон. «Сыграй со мной в игру, я тебя испытаю», – предложил тот же змеиный голос, и стадион, все люди, взорвались воплями. Арсений тоже взорвался, пока звук лупил его по щекам. Неожиданно он понял, что выкрикивает слова на английском, повторяя слова песни. «I’ll test ya!» Он бился о других людей, прыгая и извиваясь, наслаждаясь этим безвременьем, пока человек на возвышении не замахал руками. Словно какой-то волшебник, он раздвинул толпу перед ним, затем закрутил ее в кольцо, заставляя всех двигаться, бежать в одном направлении. И они играли с ним так, как он просил. Арсений тоже бежал по этому кругу, пока люди вокруг бились плечом о плечо, ощущая освобождение от здравого рассудка, который вечно так разочаровывал. Это было странно, волнующе, безумно, а главное – совершенно незабываемо.
А потом Арсений вдруг упал на колени и закашлялся. Перед собой он увидел почти такие же кеды, которые когда-то были на нем самом, только чужие. Антоновы. Отдышавшись, Арсений неповоротливо встал, отирая нитку слюны у рта.
– Ну как? Понравилось?
Антон стоял ошарашенный, с расширенными зрачками и раскрытыми краснющими губами. Такие впору сразу съесть, выпить. Вылизать.
– Это что еще было? – прохрипел Антон, который на время потерял голос. Еще бы, он орал вместе с Арсением в этом диком воспоминании. – Волшебник – кто он?
– Я как-то раз ходил на Продиджей, – скромно сказал Арсений, наслаждаясь произведенным впечатлением. – Такого уже не увидишь.
– Дело в другом. Ты хотел этого всего. Ты прямо… хотел. Иначе вкус таким бы не был.
Арсений ухмыльнулся, приводя одежду в порядок:
– Схватываешь на лету. Давай, твоя очередь.
Антон подпрыгнул на месте:
– Так, понял. Ну, кусай, короче, в ладонь.
Арсений скривился и спросил:
– Ты ведь не покажешь мне свою дрочку, правда? Ты ведь серьезный молодой человек?
– Что? Боже, конечно, нет! Но кусать нужно в ладонь. Ты уж поаккуратней.
Антон с нервной улыбочкой протянул ему свою руку в каком-то наивном милом жесте. Арсений почти залюбовался. Рана на его плече все еще неприятно саднила, впрочем, что взять с новичка. Сам же он взял ладонь Антона в свою, некоторое время осматривал синеватые сосудики под кожей, ледяной и блестящей от пота, и бережно погрузил клыки. Кровь Антона была такая сладкая, такая сочная, что Арсений застонал от наслаждения, чувствуя, как дрожат ноги.
И – снова упал. Ветра больше не было, гремящей толпы – тоже. Он был крошечным, по крайне мере по сравнению с дачным домом, который виднелся впереди. Дом был чистым, ухоженным, с кисейными занавесками и горшками с цветами на подоконнике. На порожке стояли две пары галош – побольше и поменьше. Он произнес вслух имя какое-то, тарабарщину, и вдруг раздался лай. Сердце сделало кульбит, разорвалось от радости, когда он – Арсений, Антон – увидел несуразного пса, бегущего со всей прытью собачьих лап прямо к нему. Ох, черт, это была любовь – ну вот настоящая, с объятиями, слюнями, радостью и азартом. Арсений ловил морду пса, который норовил зарыться то под его футболку, то облизнуть теплые колени. Арсений гладил мохнатые длинные уши, чесал бока, чувствуя мягкую шерсть под пальцами, катался с псом по траве и улепетывал от него, делая круг по двору. Даже пытался перелезть через забор, но пес ловил его за край длинных шорт не по размеру. Это было так хорошо, так по-настоящему. Это была память живого человека. Антона.
Арсений понял, что осел по ржавой деревянной обшивке, у его лица – ткань задней стены ларька, и он плачет, изранено воя на одной ноте.
– Блин! Блин, ты как? – перед ним мелькнули ошалевшие глаза Антона.
Он держал лицо Арсения в руках, встряхивал, пытаясь привести в чувство. На щеке теплел отпечаток кровавых пятен от ранок. Арсений спешно промаргивался, пытаясь прогнать комок в горле. И, кое как откашлявшись, сказал:
– Собака? Просто собака после Продиджей?
– Да, – шепотом ответил Антон, стоя к нему все еще слишком близко. – Я любил собак. Собаки классные.
– Точно, – механически согласился Арсений, не в силах перестать разглядывать выцветшие, вроде бы зеленоватые, глаза Антона.
Сегодня утром Арсений мечтал заработать деньжат для ремонта. Он хотел загнать прохожим как можно больше кассет до того, как столб оранжевой пыли, по форме напоминающий гриб, дойдет до рынка, неизбежно и неотвратимо. И пока этого не случилось, Арсений передумал. Теперь ему как никогда остро захотелось, чтобы его любили. Собаки классные. Он – конечно, тоже.