Chapter Text
Уилл Грэм не был в отпуске долго. Очень долго. Практически целую жизнь.
Ему никогда не приходило в голову брать больше нескольких дней на отдых, и вовсе не потому, что он так уж горел своим делом.
Хотя, наверное, в каком-то смысле это "горел" было правдой. Впрочем, горел он всегда и везде – лихорадочные страсти, обрывки образов и воспоминаний, помноженные на эхо чужой психической нестабильности, метались в его голове, не оставляя пространства для собственных мыслей, и порой Уилл с трудом мог отыскать в этом многоголосом гомоне чужаков свое собственное «я».
Но он не жаловался. Никогда.
Он слишком привык к этому, давно смирившись со своим отклонением, и больше не старался запирать обрывки чужих личностей в самых темных уголках своего разума. Он их просто игнорировал. И поэтому главным было никому, никогда, ни единым словом не проговориться о том, что они там все-таки есть. Все его коллеги, все его многочисленные психотерапевты и даже его давняя знакомая и почти что подруга Алана Блум считали, что профайлер Уилл Грэм просто на время влезает в шкуру очередного убийцы, но… на самом деле все было с точностью до наоборот.
Это Уилл впускал их в себя.
Его эмпатическое расстройство было дорогой в обе стороны, поэтому часть разума любого убийцы или маньяка навечно оставалась в недрах эйдетической памяти Грэма.
Это было его маленькими секретом.
И, на самом деле, ему стоило ежечасно возносить хвалу всем известным богам за редкость и малоизученность его расстройства, дающую ему возможность утаить нюансы собственного мироощущение от всех прочих, иначе Уилл давно закончил бы в психушке доктора Чилтона, а не сидел сейчас в эконом классе крылатой птицы, несущей его в своем чреве в Рим.
Впрочем, он до сих пор не понимал, как случилось, что он позволил Алане себя уговорить. Он мог бы отдохнуть и в Балтиморе, раз уж всем вокруг так хотелось отправить его в отпуск. Для этого не нужно было пересекать океан.
Он мог бы ловить рыбу, гулять по лесу с собаками и наконец починить тот упрямый мотор, что не давал ему покоя все последние месяцы. Уилл любил работать руками, он обожал морозный воздух ранних утренних часов в Вулф Трап и искренне наслаждался уютным цоканьем собачьих когтей по деревянному полу. Он любил свой дом, любил свою тихую жизнь и собак. Последних в первую очередь за то, что они имели достаточно такта, дабы держать свои комментарии относительно его непритязательного образа жизни при себе. В отличие от людей.
Однако он все же поддался настойчивым просьбам Аланы. Возможно, виной тому был подозрительный взгляд мисс Блум, начинавшей догадываться, что Уилл не просто так всадил в Гаррета Джейкоба Хобса всю обойму, или, может, ее угроза отправить его к очередному психотерапевту. Но в глубине души Уилл знал, что все дело было в необыкновенной синеве ее глаз. Стоило только Алане смягчить взор и посмотреть на Уилла с почти материнской нежностью, как что-то давно позабытое, что-то из детства, отзывалось в черствой душе профайлера, и он уже не мог ей отказать. Ни в чем.
И пусть Уилл предпочел бы увидеть в глазах Аланы не это материнское участие, а обычный женский интерес, он давно привык довольствоваться тем, что имел.
Уилл понял, что пожалеет о своем согласии ровно в ту же секунду, как его дал. Он жалел о нем и сейчас.
Однако сейчас он жалел он нем, стоя на медленно разогревающемся от летнего солнца асфальте и глядя на пыльные носы своих ботинок. Они прекрасно гармонировали серостью не только с асфальтом, но и с самим Уиллом, и так же изнывали от жары.
Уилл не любил летний зной. Разгоряченное марево слишком напоминало ему о детстве в штате Луизиана, о его липком жаре, пробирающим тебя до костей, об удушающей ночной влажности и вездесущих мошках, в изобилии плодящихся в свисающем со всех ветвей мхе. В Луизиане он всегда был чужим. Вечно новенький в каждой школе, вечно приезжий. Инородное тело, не умеющее вписаться своими изломанными гранями в обычную жизнь. Уилл сумел справиться с этим, лишь будучи уже взрослым и переехав в Вулф Трап, где он мог удалиться от людей достаточно, чтобы минимизировать любое общение.
Здесь же, в сердце солнечной Италии, все было совершенно иначе.
Тут было слишком жарко, слишком людно и слишком суетно. Здесь кипела жизнь и сочеталось несочетаемое, тут кричали, чтобы выразить не гнев, а радость, и причудливые домики с растрескавшейся штукатуркой легко соседствовали с новенькими авто. И над всем этим удушливый покрывалом висел изнуряющий летний зной.
Он оглушил Уилла ударом горячей лапы, стоило только ему выйти из кондиционированного нутра железнодорожного экспресса, а потом обнял его, как родного, и интимно растекся потом по его спине. Уилл ненавидел жару. Ненавидел солнцепек и летний зной. И в особенности ненавидел раскаленный асфальт и ветер, взметающий вездесущую пыль, от которой нестерпимо резало глаза, несмотря на очки.
Он оторвал взгляд от носков ботинок и оглянулся, осознавая неизбежное. Он просчитался. Он не выживет здесь и уж тем более не отдохнёт. Он останется инородным телом, запертым в одном доме с незнакомым ему человеком, на два бесконечно долгих летних месяца.
Кому вообще могло прийти в голову пригласить незнакомого человека к себе в дом на столь долгий срок?
«Очевидно, тому же, кому даже не пришло в голову встретить своего гостя на вокзале», — ворчливо подумал Грэм и устало потер глаза. Он посмотрел вокруг, и первым, на что упал его взгляд, оказались "Бургер Кинг" и винный бар, мирно соседствующие в одном доме напротив.
Ожирение и алкоголизм.
Идеальное сочетание, черт возьми.
Уилл вздохнул и медленно поплелся в сторону стоянки такси, волоча за собой чемодан. Тут не было мощения или брусчатки, так что чемодан ехал споро и гладко, везя в себе скудные запасы вещей Грэма.
Спасибо судьбе за ее мелкие милости.
Впрочем, если бы Уилл был менее измотан дорогой, он наверняка смог бы оценить, что милостей было куда больше. Начиная с авиаперелета, в котором профайлера благосклонно пересадили в первый класс ввиду пустовавших там кресел, и заканчивая поездом Рим — Римини, который именно в этот день не просто удачно стыковался м авиарейсом, но еще и был прямым, что сократило время путешествия и хлопоты вдвое.
Но Уилл все равно так чертовски устал…
Он не смог сомкнуть глаз во время бесконечно длинного перелета через Атлантику, боясь увидеть во сне все то же, что он видел каждую ночь — мужчину, падающего в угол собственной кухни с начинкой из пуль в животе, и его дочь, истекаюшую кровью из-за его любви. Гаррет Джейкоб Хоббс шептал ему «Видишь?», и Уилл видел. Видел, как отец зарезал собственную дочь, чтобы она не попала в тюрьму. Он пытался защитить ее, как умел, и страшнее всего было то, что Уилл действительно мог его понять. Он и сам поступил бы так же.
Уилл не смог заснуть и в чертовом железнодорожном экспрессе. Не то, чтобы жалкие три с половиной часа как-то исправили ситуацию с его многонедельным недосыпом, но они точно сделали бы его менее измотанным и нервным.
Сейчас же Уилл ощущал только безмерную усталость от ситуации, раздражение на самого себя и страстное желание моргнуть еще раз и снова оказаться дома, в Вулф Трап. Вместо этого он пересек улицу, и, оказавшись на стоянке такси, постучал в первое попавшееся водительское окно. Стекло опустилось, демонстрируя Грэму колоритного мужчину с густыми усами. Он произнес что-то на итальянском, удачно напоминая, что Уилл совершенно не знает местного языка.
Что стоило приятелю Аланы поселиться во Франции? Грэм, в конце концов, весьма пристойно говорил по-французски. Там ему не пришлось бы надеяться на распространенность английского языка и полностью зависеть от хозяина дома по части удовлетворения минимальных нужд. Даже сейчас Уилл не смог объяснить водителю, куда ему нужно, и в итоге просто протянул ему бумажку с адресом, надеясь на везение и многоопытный вид мужчины за рулем.
И в этот раз ему снова улыбнулась судьба.
Мужчина понимающе ухмыльнулся, кивнул головой и щелкнул замком багажника, сказав пару непонятных фраз на итальянском. Он даже не вышел, чтобы помочь пассажиру уложить багаж. Сунув чемодан в багажник, Уилл захлопнул дверцу и устало подумал о том, что он, вероятно, был не прав. Возможно, ему и не придется вписываться. Если местные жители настолько самодостаточны и не любопытны, они даже не заметят его присутствия.
Усевшись на потертое пассажирское сидение, Уилл устало прислонил голову к дверце машины и прикрыл глаза. Голова болела нестерпимо. Его не радовало ни солнечное утро, ни простирающиеся вокруг виды. Стоило им только выскользнуть из плена витьеватых улочек Римини, как машину поглотила буйная итальянская зелень. Всюду, докуда только хватало глаз, сияла свежестью ранняя летняя листва, еще не успевшая потерять яркости на жарком южном солнце. Адриатическое море, как и множество веков назад, исступленно сражалось с песчаным берегом, разбиваясь у самой кромки пенными барашками волн. Буквально все вокруг утопало в покое, незыблемости и безмятежной летней неге…
Все, кроме самого Уилла, с ожесточением трущего ноющие виски, да, пожалуй, его водителя, с упоением рассказывающего пассажиру какую-то совершенно бесконечную историю, из которой Грэм не понял ни слова. Мужчину, впрочем, это ничуть не смущало, и он продолжал и продолжал свой экспрессивный монолог, жестикулируя так, что Грэма впервые в жизни начало укачивать. Он снова закрыл глаза, и итальянская речь, журчащая у него прямо над ухом, медленно убаюкала его воспаленный разум.
Уилл дрейфовал на границе сна и яви, теплый ветер из приоткрытого окна пригоршнями плескался ему в лицо, ероша теплыми пальцами непослушные пряди волос, и Грэму казалось, что он вырастает из собственного тела, устремляясь ввысь. Он видел себя одной из многочисленных чаек, пронизывающих своим полетом бездонное синее небо. Он смотрел вниз, на бренную землю, и все проблемы, невзгоды и сложности казались ему чем-то чуждым и совершенно далеким.
Это была земля вечной беззаботности, с холмами, полными виноградников, и прибрежными водами, изобилующими рыбой. Это было обителью легкости и покоя, где счастливые люди жили в своих уединенных домах и пили взращенное ими же вино. Если на земле и существовал рай, то это была итальянская провинция с ее простой и размеренной жизнью. Уилл не заслужил рая, и знал об этом, но отчего-то сейчас, скользя мысленным взором по безбрежной зелени побережья, он отчетливо ощутил, что эта поездка изменит его навсегда…
Грэм вздрогнул и распахнул глаза, когда полет внезапно прекратился. Он снова оказался в раскаленном авто с бесконечно разговорчивым шофером, что сейчас выжидательно смотрел на него с соседнего сиденья остановившейся машины. Очевидно, Уилл задремал. Только этим можно было объяснить то, что он совершенно не заметил дороги.
Он не знал, далеко ли от Римини проживал этот доктор Лектер или все-таки близко, но знал другое – этот позер даже не счел нужным выйти на улицу, хотя он не мог не услышать приезда такси. Грэм отсчитал купюры, вынул багаж, проследил за отъезжающим автомобилем и снова остался совершенно один, если не считать деревьев да голубого неба над головой.
Он стоял на мощеной подъездной дорожке старого, если не сказать старинного дома, и понимал, что его здесь, похоже, совершенно никто не ждет. Окружающее пространство было абсолютно пустынным. Истертые за десятилетия камни источали нестерпимый летний жар, листья оставались бездвижны в иссушающем полуденном зное. Стоял штиль – то самое время, которое местные называли сиестой, оправдывая свое безделье, и Грэм начинал понимать почему.
В это время, казалось, замирал сам мир. Насекомые забивались глубже в землю и влажную древесную кору, звери забирались в свои норы, а птицы скрывались в листве, не смея даже петь. Природа брала паузу, пережидая сложные часы, чтобы вернуться к жизни вновь, когда схлынет жара. В воздухе ощущался только привкус йодистой соли и неостановимо, как метроном, шуршал морской прибой.
Уилл глубоко вздохнул. Он смотрел на хозяйский дом, скрывающийся в зарослях плодовых деревьев и гадал, каким именно должен быть человек, поселившийся здесь…
Алана говорила, что знает его много лет. Что он был ее наставником во времена учебы и другом после, что он был объектом ее романтического интереса, но так и не ответил ей взаимностью. Что он был весьма гостеприимен и часто приглашал в гости друзей друзей и просто интересных личностей, чтобы ему было не так одиноко проводить летний сезон в своем итальянском доме. Ганнибал Лектер был хирургом, музыкантом, художником, и, ко всему прочему, еще и поваром, склонным поражать воображение своих гостей навыками кулинарии.
Он был широко известен в Балтиморе, где проводил большую часть года, так что Алана искренне не понимала, как вышло, что Уилл до сих пор не знаком с ним. Но сам Уилл прекрасно понимал, как. Он намеренно избегал людей и новых знакомств, предпочитая оставаться не социальным. Так было проще скрывать свою странность, свою инаковость и свои безвкусные мысли. Ему было более чем достаточно Аланы и Джека, перед которыми было нужно держать фасад, не хватало еще Грэму искать себе дополнительную нагрузку, особенно учитывая то, как часто недалекие психотерапевты, вроде Фредерика Чилтона, и паршивые журналисты, вроде Фредди Лаундс, осаждали его при любом его проявлении на людях. А он всего лишь делал свою работу.
Он ловил маньяков. Он ловил убийц. Он пытался поймать Потрошителя, хотя прекрасно знал, что вычислить его так же невозможно, как достать Луну с неба, о чем и сообщил Джеку в первый же свой рабочий день. Но Кроуфорд был не из тех, кто приемлет отказы. Собственно, отчасти поэтому Уилл и оказался здесь.
Одной Алане он еще смог бы противостоять. Или одному Джеку.
Но когда они были едины в своем мнении, легче было сразу сказать «да», чем продлевать свои мучения жалкими возражениями.
— Ты попал, Грэм, — пробормотал себе под нос профайлер и двинулся к дому, пытаясь разглядеть нужную ему дверь.
Дом был действительно старым, как, впрочем, почти все в Италии. Облицованый выщербленным ветрами и морской солью камнем, и покрытый выгоревшей на солнце черепицей, он скрывался за ставнями и ветвями плодовых деревьев, словно робкая красавица. Уилл медленно брел по тропинке, изучая пространство. Казалось, что во внутреннем дворике было абсолютно все. Тут и там были разбросаны летние стулья, столы и шезлонги. Под особенно раскидистым деревом виднелся наспех закрытый ящик с красками и мольберт, а неподалеку от персикового дерева тихо журчал небольшой бассейн для омовений.
Крытый переход вел от роскошного уличного камина к дому, а на вымощенной камнем площадке неподалеку стоял массивный стол, способный вместить до десяти человек. Стеклянные двери с этой стороны оказались открыты, и Уилл уверенно двинулся прямо к ним, ощущая себя практически Джонатоном Харкером, забредшим в замок графа Дракулы. Сходство было весьма условным, ведь он был не в горах Трансильвании пасмурным и промозглым зимним вечером, когда слишком восприимчивый разум может сочинить всякое, нет, он был в солнечной Италии средь бела дня, но удаленность жилища и пустынность пространства навевали именно эту ассоциацию.
Складывалось впечатление, что этот Ганнибал Лектер жил тут совершенно один. Один, в огромном доме, окруженный лишь акрами виноградников…
— Добрый день? — вопросительно произнес Грэм, переступая порог дома. Охровая террасная плитка плавно перетекла в терракотовую плитку кухонного пола. — Можно войти?
— Разумеется, Уилл, — прозвучало из недр дома, и Грэм услышал неторопливые приближающиеся шаги.
У хозяина дома был приятный тембр, необычный выговор, уверенный шаг, и совершенно естественная, свойственная видимо всему региону, неторопливость.
— Прошу прощения, что не встретил тебя на железнодорожном вокзале. Почему-то я был абсолютно уверен, что знаментый профайлер ФБР сможет найти дорогу и сам…
Мужчина показался из-за угла, и сердце Грэма пропустило удар, но вовсе не из-за его слов. Солнечный луч пробрался из-за густой листвы и упал в лицо хозяину дома, заставляя его глаза блеснуть алым. Уилл подавился вздохом и зажмурился, на лбу выступил липкий холодный пот.
Это был цвет свежей артериальной крови. Крови, бьющей из шеи умирающей Эбигейл Хоббс, которую он так и не успел спасти. Ее кровь была такой же яркой, когда стекала по его дрожащим пальцам, становясь багряной только потом, на полу.
Уилл видел в своей жизни много смерти и много крови, но только вид крови Эбигейл вызывал у него тошноту.
Прохладная ладонь легла Грэму на лоб, вторая мягко коснулась щеки, выводя профайлера из затянувшегося транса. Глаза хозяина дома, что теперь смотрели на него в упор, оказались банально карими, без малейшего признака алого тона, и Уилл чертыхнулся про себя, понимая, что момент первого впечатления о себе он явно провалил.
— Теплового удара нет, — мягко констатировал доктор Лектер, откидывая влажные пряди со лба Грэма.
Он не торопился убирать руки с лица Уилла, словно это было в порядке вещей. Впрочем, мужчина явно был европейцем, к тому же врачом, и, похоже, не видел в этом проблемы. Уилл попытался дистанцироваться, не меняя позы, сухо сглотнул, щелкнув горлом, и решил объясниться:
— Простите. Все в порядке, я просто…
— Устал, — бесцеремонно закончил за него Лектер, еще раз заглядывая Уиллу в глаза, прежде чем, наконец, убрать от его лица руки. — Это вполне объяснимо. Джет лаг, помноженный на удушающую жару, бывает весьма коварен. Уверяю тебя, Уилл, к вечеру станет намного лучше. А пока я могу лишь предложить тебе освежающий напиток и посоветовать отдохнуть в твоей комнате. Хорошо?
Нехорошо.
Уиллу было категорически нехорошо.
Он коротко кивнул головой и поплелся следом за удаляющейся спиной Ганнибала Лектера в глубины его дома.
Они перешли на "ты". Впрочем, в их ситуации это, вероятно, имело смысл. Уилл и сам не любил всех этих формальных расшаркиваний и излишнего официоза.
Лектер говорил с ним так, будто они знакомы давным-давно, и это располагало, ведь Уилл ненавидел долгие и обстоятельные знакомства, больше напоминающие собеседования при приеме на работу.
Доктор проигнорировал его приступ, лишив тем самым Уилла необходимости оправдываться, что было особенно приятно.
Этот Лектер пока что казался славным парнем. Слишком славным. Как очень хороший психотерапевт.
Но он не мог быть психотерапевтом. Алана непременно предупредила бы Уилла о подобном, ведь так? А она лишь упомянула, что Ганнибал - врач.
Хороший врач. И, судя по всему, неплохой человек, если только он прекратит распускать руки.
Уилл завернул за угол и почти уткнулся в спину Лектера. Тот приглашаюшим жестом распахнул перед ним дверь и пропустил Грэма в пару сообщающихся друг с другом комнат. Одна из них была спальней, другая – вероятно, кабинетом. Уилл никогда не жил в домах такого размера, чтобы позволить себе отдельный кабинет, так что не особо в этом разбирался. Главным было другое — спальня была затенена ставнями, и в ней царил уютный полумрак, сдобренный лёгкой свежестью с моря. Вкупе со свежезастеленной постелью это рождало невыносимую комбинацию, перед которой Уилл просто не в силах был устоять.
У него пока не кружилась голова, но мир от продолжительного недосыпа начинал казался нереальным, как и сама ситуация, в которой он оказался. Поэтому Уилл просто поднял глаза на выжидательно молчащего Ганнибала и невнятно пробормотал:
— Спасибо, я буду рад отдохнуть.
Мужчина кивнул головой и вышел, даря Уиллу уединение, которого тот так давно жаждал. Когда дверь за спиной доктора закрылась, у Уилла не хватило сил даже на то, чтобы снять с себя ботинки. Он просто уронил сумку на пол и рухнул лицом в кровать. Последним, что Грэм запомнил, прежде чем его объял сон, был легкий запах лаванды от простыней.
***
Уилл проснулся, когда в комнате уже воцарился полумрак. Ему понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, где он, с кем и зачем, и почему в свисающую с постели ладонь не тычется настойчиво влажный нос одного из псов.
Тут не было псов. Тут и самого Грэма-то не должно было быть.
Но сейчас, проспав несколько часов кряду крепким сном без сновидений, Уилл смог оценить, что все на самом деле не так уж и плохо. Кровать оказалась на удивление удобной и комфортной, белье мягким и свежим, а сам хозяин настолько деликатным, что не стал докучать гостю своей компанией прямо по приезду. Дом доктора Лектера был достаточно большим, чтобы ненавязчиво свести их общение к минимуму, а сам его обладатель в должной мере самодостаточным, чтобы не искать чужой компании лишний раз.
Алана говорила, что доктор просто хотел иметь приятного собеседника за ужином, поэтому так тому и быть – Уилл был достаточно социализирован и цивилизован, чтобы вынести совместные трапезы. В остальное же время он мог распоряжаться своим отпуском по собственному усмотрению. В конце концов, тут имелись море и пляж, рядом простирались бескрайние виноградники и персиковые рощи, а еще поблизости располагалась уйма мелких деревушек. Он мог съездить в Римини, посетить библиотеку или даже рыболовный магазин. Он был в этом доме гостем, а не опекаемым сумасшедшим.
Убедив в этом самого себя, Уилл взял в руки телефон и коротко написал Алане:
«Долетел, все в порядке. Доктор Лектер отличный парень, уже счастлив, что проведу два месяца в его компании».
Слишком ехидно. Уилл стер пару фраз.
«Долетел, все в порядке. Доктор Лектер не хуже Джека. Спасибо».
Это уже было больше похоже на него, поэтому Уилл нажал кнопку "Отправить" и направился в душ, чтобы смыть дорожную пыль.
Мимолётный взгляд на часы внезапно дал ему понять, что полумрак в комнате рожден лишь закрытыми ставнями, а не поздним часом, а значит он все-таки успеет разобрать вещи. Развесив одежду в шкафу, Уилл выбрал из стопки самые опрятные брюки и футболку и на секунду притормозил у двери, собираясь с мыслями.
Он делал это уже много раз. Он входил в лекционный зал, чтобы прочитать материал новому поколению кадетов, изображая из себя чопорного профессора Грэма. Он заходил в кабинеты агентов ФБР, которые прибегали к его услугам во время расследований, имитируя цепкость и профессионализм. Он посещал дома семей жертв, натягивая самое нейтральное выражение лица, хотя это каждый раз требовало от него недюженных усилий.
Каждое подобное взаимодействие заставляло Уилла застегивать все пуговицы своего «социального» костюма, вынуждая проверять крепость барьеров и фортов и запирая малейшие проявления эмпатии на замок. Он уходил в себя, обретая абсолютную целостность и гладкость, словно стеклянный купол. Словно зеркальная поверхность, не способная ничего пропустить внутрь. Только отражать.
Уилл прикрыл глаза. Когда он открыл их вновь, он был готов.
Теперь он был простым парнем, выросшим в Луизиане, преподавателем академии Куантико и владельцем семи собак. Он был ничем не примечательным соседом, с которым было приятно пропустить стаканчик после ужина и немного поболтать. Он больше не был профайлером ФБР, не был эмпатом, не был психом, в чью голову хотел влезть любой психотерапевт. И, само собой, он не был тем, к кому тяготели самые изощренные маньяки современности, оставлявшие на месте преступления замысловатые признания в любви.
Он больше не был объектом внимания Чесапикского Потрошителя. Он был просто Уиллом Грэмом из Вулф Трап.
Спустившись вниз, Уилл обнаружил, что он один в доме. Он подал голос, но ему никто не ответил. В прихожей не было никого, в гостиной - тоже, и, только заглянув в кухню, Грэм заметил хозяина дома снаружи, в саду. Тот хлопотал у стола, сервируя его к ужину, и, судя по всему, явно предполагая, что Грэм присоединится к нему.
Уилл не стал оттягивать неизбежное и вышел наружу в вечерние сумерки.
— Мне крайне неловко, что наше знакомство началось именно так, — вместо приветствия произнес он.
— Глупости. Тебя измотала долгая дорога, тебе действительно был необходим отдых, — спокойно отозвался Ганнибал, поправляя тарелки.
— Насколько я могу судить, мы опустили формальности.
— Именно так. Лето не столь долгий срок, чтобы мы могли позволить себе бесконечные расшаркивания и следование протоколу. Я предпочитаю видеть гостей своего дома друзьями, а не посторонними людьми, — пояснил Лектер, отрываясь от сервировки. — А дружба естественным образом отрицает формализм. Буду рад, если ты будешь называть меня Ганнибалом, а не доктором Лектером. В конце концов, сейчас я не веду прием.
Уилл искренне рассмеялся, принимая правила игры, и линия его плеч стала неуловимо мягче.
— Что ж, тогда… Ганнибал, могу я чем-то помочь?
Лектер оценивающе осмотрел профайлера с головы до ног, и его губы дрогнули в неуловимой улыбке.
— Пожалуй, не в этот раз. Обычно я крайне приветствую присутствме моих новых друзей на кухне, но сегодня твой первый вечер в этом доме, Уилл. Поэтому просто садись за стол и насладись вином. Ужин будет готов буквально через минуту.
Уилл не стал спорить и действительно сел. Доктор выражался достаточно туманно и неоднозначно, но он, в конце концов, не был носителем английского языка. Если бы доктор Лектер был британцем, Уилл наверняка опознал бы его по акценту, но Ганнибал явно был выходцем из какой-то другой европейской страны, пусть Уилл и не знал наверняка, из какой именно.
Грэм взял бокал с вином в руки и медленно его покачал, любуясь игрой рубиновых оттенков в свете, льющемся из многочисленных окон дома. В этот раз красный цвет не вызвал у него никаких ассоциаций. Он не напоминал о сыром мясе или крови, и вино осталось вином, которое хотелось пригубить. Но Уилл был немного знаком с правилами гостеприимства и хорошего тона, поэтому решил дождаться хозяина, чтобы разделить радость первого глотка вместе с ним.
При ближайшем рассмотрении вечер оказался упоительным. Дневная жара выдохлась до томного сумеречного зноя, изредка нарушаемого свежим дуновением морского бриза. Дневные птицы утихли, уступая место ночным, а цикады еще не начали свой многоголосый стрекот, так что на многие километры вокруг разлилась абсолютная тишина. Не было слышно ни вездесущего звука машин, ни голосов людей, ни лая собак. Казалось, что они остались на Земле абсолютно одни.
Лектер выкатил из дома сервировочный столик с основным блюдом и тоже замер, вбирая в себя очарование грядущей ночи.
«Никто не услышит, если жертва станет кричать» — отчего-то подумалось Грэму, и он спешно отогнал от себя непрошенную мысль. Профессиональная деформация давала о себе знать. Снова.
— Волшебное место, — произнес Уилл, делая комплимент дому, а, стало быть, и его владельцу. — Кажется, что только в месте, подобном этому, можно действительно услышать собственные мысли.
Глаза доктора блеснули очевидным удовольствием, когда он на секунду оторвался от блюда, чтобы с интересом взглянуть на Грэма.
— Приятно, что ты оценил это именно так. Впрочем, было бы странно ожидать от тебя чего-то иного, — сказал Лектер, протягивая руку за тарелкой Грэма. Уилл передал ему свой прибор, и это отвлекло его от уточняющего вопроса, позволив Ганнибалу продолжить. — Современные люди редко ценят уединение, предпочитая одиночество в толпе. К счастью, в некоторых странах еще остались регионы, где люди действительно ценят и берегут возможность побыть наедине с собой и со своими мыслями.
Уилл принял тарелку обратно.
— Мнимая публичность обеспечивает не меньший уровень приватности, чем одиночество, — произнес Уилл, поддерживая беседу.
— Но не дарит того же уровня комфорта, — возразил Лектер, занимая свое место за столом. Он поднял бокал, явно оценив тот факт, что Уилл не стал пить без него. — Рад видеть тебя за своим столом Уилл. В этом доме ценят всех, кто переступает его порог, но, увы, не все отвечают взаимностью.
Они сделали по глотку и приступили к пище. Стоило только Уиллу положить в рот первую порцию, как он рефлекторно зажмурился и совершенно искренне застонал:
— Это... это невероятно вкусно. Терпкость мяса идеально сочетается с фруктовой сладостью соуса.
— Благодарю. Эти персики – из нового урожая. Больше десяти лет назад я завел добрую традицию сажать несколько молодых деревьев в конце каждого сезона и теперь, как видишь, мой дом окружен персиковым садом. Я имею необъяснимую слабость к тому, чтобы самостоятельно добывать большую часть того, что помещаю в свое тело.
— Могу это понять, — кивнул головой Грэм, приятно удивленный тем, как легко протекает беседа. — Я тоже предпочитаю добывать еду сам.
— Охота?
— Рыбная ловля.
Лектер кивнул головой, и некоторое время они ели молча. Уилл споро орудовал ножом и вилкой, собирая с тарелки капли сладкого свежего соуса, пока его не оглушило очевидным — вокруг была все та же тишина.
И речь шла вовсе не об отсутствии натужной светской беседы, хотя и это было удивительно. Нет, все было куда интересней– Уилл совершенно не слышал доктора Лектера. Его эмоции не искали брешь в броне Грэма, его мысли и чувства не осаждали форты Уилла и не пытались забраться внутрь.
Это было непривычно.
Это было странно.
Грэм кашлянул.
— Скажи, а тебя не беспокоит тот факт, что ты пускаешь в свой дом совершенно посторонних людей?
— Все люди в определенный момент времени являются для нас незнакомцами, даже наши собственные родители. Только от нас зависит, дадим ли мы им шанс познакомиться с нами и дадим ли себе труд узнать их.
— То есть, несмотря на то, что ты сознательно живешь в глуши, ты все же тяготеешь к компании? — саркастично спросил Уилл.
— Разумеется, как и большинство из нас, — спокойно ответил Лектер, продолжая потягивать вино. — Только я, в отличие от большинства, предпочитаю выбирать эту компанию сам, а не довольствоваться теми, кого пошлет мне судьба. Более того, я еще недостаточно разочаровался в людях, чтобы отказаться от них и заменить нужду в социальных связях животными.
Шах и мат, Грэм.
Уилл сглотнул. Что-то определенно было не так. Несмотря на отсутствие необходимости в диалоге, нечто подталкивало Уилла продолжать, и уже второй раз легкость и непритязательность разговора, приводила к непредсказуемым итогам. Лектер не мог знать о том, кто он такой, Уилл уточнил этот момент у Аланы несколько раз, и мисс Блум клятвенно заверила его, что Ганнибал ни разу не расспрашивал ее о тех гостях, которых она рекомендовала ему.
— Значит, ты предпочитаешь выбирать компанию по собственному вкусу? — снова спросил Грэм, заходя с другой стороны.
— Именно так, — кивнул головой доктор. — Ты выразился очень удачно, я действительно ищу ее на собственный вкус.
— Но как ты можешь быть уверен в том, что к тебе приедет именно тот человек, которого ты хотел бы видеть за своим столом? — снова спросил Уилл, с запозданием понимая, что прямолинейность его вопроса граничит с бестактностью.
— Я доверяю своим друзьям, — лаконично ответил Лектер и замолчал.
Снова повисла тишина, нарушаемая разве что звоном мотыльков о стекло ярко освещенных плафонов. Уилл буравил мужчину напротив пристальным взглядом, но тот, казалось, этого даже не замечал. Ганнибал не тяготился компанией Грэма, не искал в нем изъяна, не отвечал на поддевки. По большей части, он даже не смотрел на него.
— Избегаете зрительного контакта? — внезапно спросил Уилл. Он слышал этот вопрос, адресованный ему самому, столько раз, что тот сам невольно сорвался у него с языка.
— Вовсе нет. Просто не хочу причинять вам дополнительный дискомфорт, — спокойно ответил Лектер и посмотрел Уиллу прямо в глаза. Грэм вспыхнул до самых корней волос.
— Гость тут я, стало быть, именно я могу причинить хозяину дискомфорт, — медленно произнес Уилл, начиная раздражаться от того, что Лектер раз за разом ускользал у него между пальцев.
Уилл привык не использовать свой дар в общении с людьми, но он не мог полностью отключить так называемые зеркальные нейроны. Он все равно считывал вербальные и невербальнын сигналы собеседника и мимикрировал под него. Он перенимал стиль речи, тембр голоса и даже жесты, часто сам того не желая располагая людей к себе, но с Ганнибалом Лектером все было иначе. Уилл никак не мог его раскусить.
— Мы говорили о том, что только одиночество дарит человеку ощущение истинной свободы и комфорта. Позволяет ему снова слышать свои мысли, — произнес Уилл, возвращаясь к предыдущей теме. — Только наедине с самим собой человек может сбросить все маски и вернуться к собственному «я», обнажая порой неприглядную, но все же истинную суть. Если не делать этого время от времени, маска может прирасти и стать единственным лицом этого человека…
— Ты боишься потерять себя под маской, Уилл? — без обиняков спросил Ганнибал, отпивая вино. Уилл побледнел.
Это невозможно!
Не может быть!
Алана не могла так с ним поступить, она не могла послать его на другой конец света к чертовому психотерапевту! Он сказал бы ей на это категорическое и однозначное "нет". Он не позволит больше никому забираться к себе в голову. Никогда. Там и без того было так тесно, что Уилл с трудом находил место для самого себя.
— Ганнибал, позволь уточнить, какой именно специализации ты врач? — тихо и очень глухо спросил Уилл.
— Я — психотерапевт, — невозмутимо ответил Лектер.
Уилл остался сидеть лишь нечеловеческим усилием воли. Это было нелепо! Это было глупо, в конце-то концов! Алана действительно полагала, что он не узнает? Или не заметит? Или будет не в состоянии поменять билет?
Она не смогла уговорить его на психотерапевта в Балтиморе, она не смогла уложить его на обследование в клинику Фредерика Чилтона, и вместо этого поступила еще хуже — сослала его в этот частный пансионат под неусыпный контроль личного мозгоправа, словно Уилл какой-нибудь гребаный псих!
— Алана не предупреждала меня о том, что ты эмпат, — мягко произнес доктор Лектер, вырывая Грэма из водоворота невеселых мыслей. — Она не сообщала мне о твоем расстройстве, равно как и о том, что ты избегаешь зрительного контакта.
— И как же тогда, скажи на милость, ты обо всем этом узнал?! — вспылил Уилл.
— Я действительно хороший психотерапевт, — без доли кокетства произнес Ганнибал. — И не могу прекратить наблюдать точно так же, как ты не можешь остановить свою эмпатию. Это часть меня.
— Но Алана сказала, что ты преподавал ей хирургию...
— Совершенно верно. По первой специализации я хирург с навыками реаниматолога, можно сказать, специалист широкого профиля. Стезю я изменил значительно позже.
— А потом Алана совершенно случайно обмолвилась, что ее коллега с редким эмпатическим расстройством нуждается в терапевтической помощи… — зло процедил Грэм.
— Вовсе нет. Алана сказала, что ее близкий друг нуждается в смене обстановки и тихом уединенном месте, где он смог бы отдохнуть. Она сказала, что тебе нужно время, чтобы все обдумать и разобраться в себе.
— С вашей помощью, доктор Лектер?
— Я думал, мы ушли от фамилий, — неприязненно произнес Ганнибал. — Но если ты так упрямо настаиваешь, то... Исходя из того, что я вижу, ты вполне способен терапевтировать себя сам. Ты знаешь приемы и методики психотерапевтов, ты знаешь их уловки и слабые места. Тебе не нужна моя помощь, что, разумеется, не исключает того, что я помогу тебе, если ты сам об этом попросишь. Но я ждал гостя, а не пациента, Уилл, так что будь добр – оставайся им.
Уилл моргнул еще раз и посмотрел прямо на Лектера.
Ну разумеется.. Как он мог этого не заметить?
Ганнибал Лектер был абсолютно нейтральным, нечитаемым человеком — идеально безмятежным и ровным с эмоциональной точки зрения. Гладким, как стекло, как ртуть, способным сохранять при удивительной гибкости абсолютную статику. Уилл внезапно понял, что это ему напоминало — амальгаму, что покрывала обратную сторону стекла, превращая его в зеркало. Уилл не мог увидеть Ганнибала Лектера потому, что тот делал то же самое, что и он сам – просто отражал собеседника.
Поэтому с ним было одновременно и раздражающе, и легко. Нормальные люди наверняка глубоко ценили такого человека, так же, как они ценили Уилла, не зная о его особенностях. Но сам Уилл вместо этого ощущал иррациональное раздражение от того, что его дар не работал. Ведь если поставить друг против друга два зеркала, в них не отразится ничего.
— Благодарю за ужин, — сухо произнес Уилл, чувствуя, как сладость соуса оборачивается пеплом на языке. — Боюсь, я слишком утомлен перелетом, чтобы помогать убрать со стола. Прошу меня простить.
Он вскочил со своего места, жалобно скрипнув ножками стула, и стремительно направился в свою комнату, пока с него не слетели последние остатки манер и воспитания. Уилл не хотел срываться на докторе Лектере. В данной ситуации именно он был виноват меньше всего.
Но Уилл все равно был чудовищно зол. На Ганнибала, на Алану, и больше всего – на самого себя.
— Здесь не Балтимор, здесь тебя никто не знает. В этой стране ты можешь быть кем угодно, подумай об этом, Уилл, – догнал его у дверей голос Ганнибала, и это было последним, что услышал Грэм, прежде чем опрометью взбежать вверх по лестнице. Он с трудом удержался от того, чтобы захлопнуть дверь в комнату, и просто прикрыл ее, прижимаясь к обратной стороне спиной.
Мысли метались в его разуме, перескакивая с одного на другое, но не создавая в его голове хаоса. Уилл умел думать обо всем и сразу. Он давно упорядочил свой ум в известном только ему беспорядочном порядке, и теперь все струи и потоки разрозненных мыслей двигались одновременно, образуя бесконечное течение реки. Уилл стоял посреди него, и последняя фраза доктора Лектера раз за разом эхом резонировала в его голове.
«Тут ты можешь быть кем угодно».
В этом был смысл. Очень много смысла.
Уилл отлип от двери и устало плюхнулся на постель.
Иррациональная часть его личности отчаянно хотела написать Алане, упрекнуть ее или даже нахамить, но рациональная часть Грэма не позволяла ему потерять своего редкого и искреннего друга. Пусть Алана Блум никогда не относилась к нему так же, как он к ней, она все же искренне желала ему добра.
Чем бы ни был продиктован ее дурацкий поступок, Алана наверняка совершила его из лучших побуждений. Она свято верила, что это пойдет Уиллу на пользу и, возможно, даже излечит его.
Будто он хотел что-то в себе излечить…
Алана была из тех, кто был готов причинять благо и наносить добро даже вопреки воле их получателя. В этом она действовала как типичная мать, которой пока так и не стала. Блум была безапелляционно и категорично уверена, что только она знает, как именно будет лучше для Уилла, и раз за разом пыталась ему навязать свое видение. И раз уж она подсунула ему этого доктора Лектера, он определенно находился у нее на хорошем счету. И не только как перспективный жених, которого она пока не смогла очаровать, но и как высококлассный профессионал.
Жаль только, что в области психиатрии.
Поразмыслив еще несколько минут, Уилл решил отложить выяснение отношений до утра, ведь, как говорили древние и более опытные люди — утро вечера мудренее. С этой мыслью он почистил зубы, разделся и скользнул в гостеприимные объятья свежего накрахмаленного белья, чей лавандовый аромат баюкал его до тех пор, пока Уилл таки не уснул.
И в этот день Грэм устал достаточно, чтобы сны не беспокоили его до утра.