Work Text:
Однажды Зефф, старый кретин, сказал, что когда-нибудь Санджи придёт к миру с самим собой, поймёт, что человек как личность состоит не только из побед, но и ошибок, и тогда — тогда Санджи перестанет сожалеть о том, что он сделал или не сделал. Старикан, накручивая свои дикие усы, делился драгоценным жизненным опытом с десятилетним пацаном, которому буквально пару минут назад всыпали таких острых пиздюлей, что не сожалеть о перепутанных банках соды и соли было нереально.
Да и, возможно, старикан не знал о таком месте, как Королевство Камабакка.
А Санджи знал. Он был там, жил два года, он дышал этим воздухом, ел там, носил чёртово платье, смотрел на страшное жоповидное солнце над горизонтом и не мог не сожалеть. Зефф — надеялся Санджи, когда убегал от толпы ряженых мужиков — икал там, икал и не переставал никогда.
— Вам чулочки какого размера, молодой человек? — услужливо спросила торговка, и Санджи шумно сглотнул. Нервно засунул в карман руку, которой только что ощупывал тонкий скользкий капрон, поклонился вежливо, улыбнулся пожилой женщине.
— Понимаете, — сказал он. — Я путешествую с двумя прекрасными нимфами, хотел бы сделать им подарок. Они примерно моего роста, чуть покрупнее в бёдрах, правда.
“Простите меня”, — совершенно искренне в мыслях покаялся Санджи. — “Робин-сан, Нами-чан”.
Торговка от его улыбки, кажется, растаяла, незло проворчала, что размер всё же неплохо было бы знать, подобрала что-то на глаз и красиво завернула чулки в подарочную упаковку.
Санджи пошёл в сторону корабля, чувствуя себя мелким преступником, в доках свернул в небольшой безлюдный проулок, достал из обёртки чулки и распихал по карманам. Оставшийся путь он проделал на негнущихся ногах.
Кто бы спросил — зачем он это всё делал, Санджи достойного ответа найти не смог бы. Вполне возможно, что когда на него впервые надели то дрянное платье из рюш и проклятых оборочек, в Санджи что-то сломалось. Мост на пути к миру с самим собой, например. Гордость. Отрицание. Кружевное бельё тёрло яйца как наждак, лак для ногтей делал любого человека беззащитным и беспомощным на достаточно продолжительный промежуток времени, на каблуках невозможно было ходить, не то что драться.
И чулки.
По правде говоря, там, на острове ужаса и разврата, Санджи не носил чулок. Ни разу, никогда.
Может быть, именно поэтому он так легко решился… попробовать?
Что-то отвратительное, грязное коснулось тогда его романтичной души, оставило на светлом полотне тёмные разводы с примесью из блёсток и синих теней для век, а сейчас пыталось добиться своего — не мытьём, так катаньем.
Блядь, какая же мерзость.
Санджи долго планировал пробу номер… два или три? Всё же два. Те гольфы, наверное, можно было не учитывать, потому что мужчины тоже носили гольфы, и это было нормально, гораздо нормальнее, чем чулки.
Пока вся команда шумела за обедом, отбивалась от длинных рук Луффи, Санджи решил поймать момент и сбежал в трюм, крикнув, что он на пару минут; дрожа от нетерпения, вытащил из внутреннего кармана пиджака пару чулок, в сетку. Скинул штаны и осторожно надел капрон — Санджи помнил, как легко они порвались в прошлый раз. Ещё и фартук мешался.
Когда резинка мягко и упруго обхватила бедро (Санджи ещё зачем-то на проверку оттянул её и отпустил, вздрагивая от щелчка, идиот!), его вдруг повело, от восторга, от ужаса и возбуждения, Санджи устоял кое-как, застегнул дрожащими руками ширинку и ремень. Было ощущение, что брюки вот-вот стекут с ног, странно и непривычно. До ужаса захватывающе. Санджи поспешил вернуться — на камбузе уже разорался Луффи, требуя дополнительной порции. Заголосил Усопп, громогласно захохотал Фрэнки.
Санджи чертыхнулся.
На тёмной стене трюма, блеснув, закрылся глаз. И исчез.
Капрон был жутко неудобным, постоянно рвался от любого неосторожного движения, кожа чесалась. Санджи редко надевал чулки, уже когда все расходились по делам, он запирался в камбузе и… в общем-то, делал это?
Сидел в углу и смотрел на свои ноги. И курил. Он в принципе теперь понимал Нами, которая вежливо и мягко отклонила его подарок тогда — таким достижением цивилизации вполне можно было пытать неугодных Мировому Правительству. Санджи, например, вполне себе страдал. И курил.
Санджи воротило от непонятного чувства потворства тёмным блестящим разводам на своей светлой душе, будто даже после его триумфального возвращения на корабль за ним по пятам носилась толпа озабоченных трансвеститов и принуждала к чему-то.
К чулкам.
Старикан, думал Санджи, глядя в тёмный потолок и свободной рукой наглаживая свои колени, ты был не прав. В мире есть вещи, о которых мы будем сожалеть всегда.
Потом Санджи узнал о поясе для чулок, о прелестных фасонах с подвязками и бретельками, и перед тем, как решиться купить их, скурил целую пачку сигарет.
Потом, правда, Санджи понял, что лучше бы он скурил две пачки, но на тот гнилой остров не пошёл бы.
Ну, то есть.
Угроза подобралась к нему с той стороны, с которой Санджи ожидал её меньше всего. В один прекрасный солнечный день он поднялся на палубу, к Робин, чтобы забрать тарелку, на которой подавал воздушный кремовый десерт. Он поклонился, посмотрел искренне-влюблённо — такой женщиной нельзя было не восхищаться.
Робин улыбнулась приветливо.
— Кок-сан, можно вас кое о чём спросить?
Конечно, хотелось заорать Санджи. Спрашивайте! Обо всём.
— Разумеется, Робин-сан.
Робин вдруг потянулась к стоявшему рядом небольшому столику, на котором стоял бокал лимонада — почти закончился, надо будет принести потом ещё — и взяла что-то, что Санджи не сразу заметил, а сейчас…
Сейчас.
Робин открыла колпачок, протянула Санджи помаду тёмного персикового оттенка.
— Как вы думаете, мне пойдёт такой цвет?
Санджи застыл, глядя на помаду, глянцевую, с мягкими переливами. Отличная текстура, эхом пронеслось у него в голове; он подавил желание мазнуть на пробу по тыльной стороне ладони, чтобы увидеть цвет на коже, нервно закрутил помаду обратно и протянул Робин.
— Я не знаю? — сказал он неуверенно. — Если бы Робин-сан накрасилась ею, то я тогда бы смог...
Робин рассмеялась.
— Простите меня, кок-сан. Я думала, может, ваш тонкий вкус в женщинах подскажет вам, идёт мне помада или нет, но я всё же отдам её Нами, на ней такой цвет будет смотреться потрясающе.
А вам, Робин-сан, чуть не брякнул Санджи, пойдут тёмные или яркие красные оттенки. Матовые. И не спрашивайте, пожалуйста, не спрашивайте.
— Думаю, да.
По спине тёк холодный пот. Робин посмотрела на Санджи с такой нежностью и теплом, что хотелось пасть на колени, расплакаться вот прямо сейчас и рассказать, проныть ей обо всей хуйне, что творилась с ним в последнее время.
Этим же вечером Санджи заперся в камбузе и невидящим взглядом рассматривал свои ноги. Почему-то выглядевшие феноменально красиво в чулках.
В какой-то момент преступник терял бдительность — рано или поздно, в любом случае. Об этом Санджи втолковывал Зефф, параллельно давая пиздюлей за кражу рафинированного сахара по ночам. Сначала преступник действовал осторожно, боялся каждого вздоха, даже собственных шагов, а потом привыкал и как-нибудь оступался. Не запирал дверь, например, решив, что все спят. Или не запирал дверь — тоже, например, посчитав, что в такой поздний час на камбуз никто ломиться не будет.
Или вот, например, не запирал дверь. Тупой ты кусок извращенца, судорожно подумал Санджи, глядя на растерянную рожу Зоро, почему дверь оказалась не заперта?
Ёбаный в рот.
— С-санджи? — спросил Зоро, застыв на пороге. От неожиданности мох пророс эмоциями, опустил взгляд на длинные стройные ноги в белых чулках. А потом снова — вверх. На лицо Санджи, стремительно пунцовеющее. — Я тут… хотел. Бухла взять. Холодно.
Зоро смотрел на него, сбитый с толку, остолбеневший, смотрел, когда Санджи, вяло кивнув, поднялся, на ватных ногах прошёл к небольшой кладовой, отпер замок дрожащими руками — ключи от холодильника и кладовой были у него; Зоро смотрел, как Санджи наклоняется за бутылкой и ягодицы оголяются, бледные, крепкие, не скрываемые примятой рубашкой. Зоро смотрел на Санджи, когда тот шёл с выпивкой, опустив голову, а взгляд всё равно чувствовал каждой клеточкой тела, и стыдно жутко возбуждался от этого.
Будет ли Зоро пить саке, которое ему дал полуголый мужик со стоящим хуем в одних чулках да рубашке?
Санджи не стал бы.
Зоро поблагодарил глухим голосом, бутылку отобрал и с грохотом закрыл за собой дверь. А Санджи замер и, кажется, боялся пошевелиться.
Его увидели.
Его увидели таким, смотрели на него жадно, удивлённо, не отводя взгляда, на него смотрели, смотрели, его разглядывали, такого, в чулках, голого, возбуждённого, увидели.
Зоро не отводил взгляда, он видел всего его, всего-всего.
Санджи задрожал, застонал тихо, кончая в руку, а потом осел вниз и прижался лбом к холодной двери.
А ёбаные чулки порвались.
На следующий день, страшный судный день, да и в другие дни — уже не такие судные — никто не поднимал стрёмной темы, все вели себя так, будто никто ничего не знал, и Санджи искренне надеялся, что так оно и было на самом деле, что Зоро было всё равно, чем наедине с собой по ночам занимался Санджи, лишь бы еду подавал по расписанию. Что он никому не растрепался, а Робин смотрела так хитро потому, что это была Робин, милая и прекрасная, но порой удивительная в своих логических цепочках.
А вообще, конечно, Зоро пялился на Санджи, будто заново увидел его, пялился так откровенно, что Санджи хотелось выбить ему второй глаз. Это нервировало и настораживало. Пугало. И как могло быть иначе — Санджи, кажется, даже в гальюне этот взгляд чувствовал. Как ни повернётся — а Зоро смотрит и смотрит, и рожа странная, страннее обычного. И даже нельзя было привычно проорать, мол, чего ты вылупился, плесень?
Потому что повод был не самый требующий огласки, а Зоро, который всё же принял выпивку из рук полуголого возбуждённого мужика, тоже стоило задуматься на свой счет.
Всё пошло по накатанной, тем не менее. Санджи и не сомневался — он всегда верил в силу своей удачи.
За обедом, когда Санджи встал у раковины помыть посуду, Зоро вдруг поднялся со своего места и при всех — при всех, придурок! — подошёл к Санджи вплотную и посмотрел. Прям. Посмотрел.
— Чего тебе надо, гербарий? — прошипел Санджи, напрягаясь, замирая.
— Саке хочу, порно-кок.
Сказал, а сам — ладонь положил Санджи на бедро, осторожно так, тварь, а из-за стойки, которая отделяла кухню от обеденной зоны, и не было ничего видно. Санджи выдохнул, шумно, притворился раздражённым.
— Ты за… — он оглянулся воровато на Нами и Робин, прокашлялся. — Заколебал. Сейчас дам.
— Спасибо.
А потом. Потом. Санджи чуть не выронил сигарету изо рта, вцепился ослабевшими руками в мыльную тарелку, когда Зоро точно ухватился через штаны за резинку чулок, оттянул и щёлкнул ею. И быстро отошёл, багровея ушами.
Санджи потрясённо посмотрел ему вслед.
А улыбка прекрасной Робин вдруг стала ещё загадочней.
В камбузе Санджи после того случая не оставался целый месяц, остерегался, носил чулки украдкой;команда чуть не умерла на Панк Хазарде, подцепили какого-то морального отщепенца со скорбной миной. За этот месяц Санджи истрогал тоскливо внутренний карман пиджака и всё вспоминал свой ужас и оцепенение, когда Зоро стоял в дверях, когда трогал его за бедро.
Ужас и возбуждение.
Блядь.
Санджи искренне верил, что никакой рокусики не поможет ему пересечь огромную пропасть на пути к миру с самим собой. Выбросить чулки руки не поднимались.
Зачем он вообще этим занимался? Смысл? Смысл? Санджи зло потоптался у камбуза, посмотрел на гнездо. Зоро как раз должен был сидеть на дежурстве.
Стоило ведь это прояснить? Так? Ведь так?
Санджи нервно стащил брюки, ботинки и носки, скинул пиджак, надел мерзость, гладкую на ощупь, приятную, месяц не надевал чулок, он словно закурил крепкий табак после долгих лет воздержания — так закружилась голова; зажёг сигарету, чувствуя, как от долбаного облегчения дрожат руки.
Санджи сидел в блаженной темноте, в углу камбуза, как и всегда, смотрел в потолок, переводил иногда взгляд на незапертую дверь. Было холодно — самую малость.
Когда он услышал шаги, то выдохнул, шумно, чтобы успокоиться; гордо выпрямился, когда скрипнула дверь, и посмотрел на Зоро, который уже не выглядел очень уж… удивлённым. Скорее, просто взволнованным.
Зоро вошёл, закрыл за собой дверь и осмотрел Санджи — как тогда. Пристально. С любопытством. Интересом.
— Нравится? — спросил Санджи хрипло, докинул бычок до раковины, тот зашипел — буквально полчаса назад Санджи домыл посуду, — зажёг новую сигарету. Зоро опустился на корточки перед ним, между его раздвинутых ног, посмотрел на пояс от чулок, на подвязки, на наливающийся кровью член.
Усмехнулся, но по-доброму, вдруг понял Санджи. Не издевательски, не зло.
— А тебе? — спросил Зоро после недолгой паузы. — Ты, — он сглотнул шумно, отчего-то взволнованный не меньше Санджи, вон и уши покраснели, и шея. Санджи облизал сухие губы, поднял на него взгляд, беззащитный. Санджи был до пизды беззащитен перед ним.
Прямо сейчас.
Боги.
— ...ты тогда подрочил? — спросил Зоро нервно, едва коснулся ладонью колена, обтянутого черным капроном.
— Да.
Зоро вздохнул, громко, через нос.
— А ты можешь показать? Как.
Санджи усмехнулся нервно, облизнул ладонь медленно, не отводя взгляда от глаза Зоро, и опустил её на член, сжав и охнув тихо. Санджи двигал рукой, как тогда, когда вспоминал о взгляде Зоро, о реакции Зоро, о панике, ужасе и предвкушении. Санджи сполз спиной ниже, расставил ноги, почти коснувшись ягодицами носков сапог Зоро. Он слышал над собой частое дыхание, ругательства. Санджи поднял голову, увидел покрасневшее лицо Зоро, его влажные от частого облизывания губы, взгляд сам упал на серёжки, качнувшиеся раз-другой, на сильную шею.
Красивый, да. Красивый.
Зоро смотрел в ответ.
И видел его всего, от и до. Такого, каким Санджи боялся показаться даже самому себе. Зоро смотрел, как исчезает в кулаке и появляется влажная тёмная головка, как напрягаются мышцы живота, как Санджи второй рукой теребит тонкий кружевной пояс на своей талии.
Зоро обе ладони сжал на своих коленях, стиснул до синяков, дыша шумно, неровно.
— Санджи, — сказал он чуть хрипло и безбожно эротично.
Санджи вскинулся, посмотрел на Зоро чуть испуганно и приоткрыл искусанный рот. А потом застонал, так откровенно и громко, содрогаясь, кончая себе на живот и не переставая шептать:
— Бля, бля, бля.
Санджи обмяк, как тряпичная кукла, закрыл глаза, чувствуя, как чуть дрожат ноги.
— Кладовка открыта, — просипел он, когда Зоро поднялся, зашелестело кимоно.
— О, спасибо, — отозвался тот растерянно и немного смущённо. — Но я… не это. В общем, хотел спросить, могу ли я прийти. Завтра.
Санджи открыл глаза, посмотрел на этого долбоёба и вдруг рассмеялся. Зоро смущался, стоял посреди камбуза с четырьмя катанами наперевес и смущался, после того как облапал Санджи и попросил его подрочить себе.
— Эй, ты чего?! — а теперь, может быть, обиделся. Самую малость.
— Ничего, — драться не хотелось. — Приходи.
Конечно, пожалуйста, приходи.
Зоро ушёл поспешно, про саке, правда, не забыл, а Санджи, который так и остался лежать в углу, внезапно, на краткое мгновение ощутил некое спокойствие. Умиротворение, блядь. И напрягся встревоженно.
Чего, блядь?
Он закурил, нервно и судорожно, и с проклятиями вспомнил старика Зеффа, дикие усищи которого вот-вот могли обернуться для Санджи истинным воплощением кошмара.
Получалось всё как-то совсем иначе.
Не то умиротворение, подумалось Санджи, не тот покой я хотел бы ощущать. Какого чёрта.
Сраный Зефф.
Сраный Зефф, будучи где-то далеко, не мог знать, что в этот самый момент Санджи на него безумно и безосновательно злился. Он, честно говоря, даже не икал.
А вот где-то далеко в подсознании Санджи был возложен первый кирпичик моста — на пути к миру с самим собой. И ослепительно сияло жоповидное солнце.
На потолке, сверкнув в темноте, закрылся глаз. И исчез.