Actions

Work Header

Пожелай — и исполнится

Work Text:

Дым от шестнадцати костров тянулся в небо, к высоким звездам, и пах деревом, травами и свободой. Моряки плясали, и казалось, что их становилось все больше, силуэты смазывались, и Луиджи понял, что ему не сосчитать веселящихся на вершине. То ли дюжина, то ли сотня… Мешались голоса, чудились незнакомые песни о попутных ветрах и штормах, и хотелось то ли петь вместе со всеми, не зная слов и мелодии, то ли застыть и прислушаться в надежде разобрать в строках спрятанную истину. Меж хексбергцев то и дело мелькали тонкие девичьи фигуры: то в простом крестьянском платье, то в кружевных сорочках, что сгодились бы и дворянке. Девушки были прекрасны и неуловимо похожи, как, бывает, напоминают друг друга цветки с одной ветви акации.

Луиджи видел их: Муцио и Франческу, счастливых и слившихся в объятии, и в ту минуту он не желал ничего сильнее, чем вернуть своего мертвого друга его безутешной жене… Они танцевали меж костров, будто тени, пели и целовались, словно были наедине. Луиджи корил себя за то, что не может отвести глаз, и все же чувствовал, как зарождается внутри тягучая зависть к чужому счастью.

Счастью, которого он теперь лишен навсегда…

Поликсена подняла на него темные, как ночное море, глаза и улыбнулась полными губами. Живая, пахнущая солью и точно такая, как являлась во снах!.. Улыбка сделалась чуть тоньше, вокруг зрачков блеснуло бледно-голубое пламя.

— Ты не хочешь танцевать? — спросило видение. — Ты грезишь о ней, но не хочешь танцевать?..

— Я… — Луиджи видел темноватые соски под тонкой тканью скроенной по-мужски рубашки, видел небольшие груди. Девушка звала его за собой, приглашала и обещала мимолетное наслаждение, о котором можно будет помнить вечно. — Ты не та.

Ее смуглые тонкие пальцы разжались, она вздохнула, то ли разочарованно, то ли понимающе. Песня моряков стала громче, и Луиджи разом ощутил себя пьяным, лишним, ненужным — и обреченным на вечное одиночество. Кто-то засмеялся, и Луиджи с разочарованием осознал, что по щекам у него струятся слезы. Он безнадежен.

— Хочешь иначе? — спросила не-Поликсена, махнув тяжелыми ресницами. Она протянула руку, чтобы вытереть соленые капли с его лица. — Да, твое сердце желает по-другому, я слышу теперь. Многие хотят — а ты получишь, потому что попросил, потому что я тебе подарю…

Нежный голос Поликсены становился ниже, не теряя при этом таинственной мелодичности. Луиджи попытался было запомнить, но стоило прислушаться — и заговорил мужчина, негромко и вкрадчиво. Снова взлетели и опустились ресницы, и теперь зрачки окружила сапфировая синева, хотя голубоватый обманчивый отблеск никуда не пропал. Он говорил Луиджи, что все это морок и растает к утру вместе с дымом и безумной пляской, вместе с Муцио и Франческой.

Герцог Алва склонил голову, позволив тяжелому локону упасть на грудь. Алва был таким, каким Луиджи сохранил его в памяти — опасным и полным силы, одновременно мягким, как кошачий шаг, и натянутым, как струна, красивым, как мечта о любви… Луиджи позволил вести себя туда, где на самом краю скалы на коже оседали брызги, а ночной ветер перебирал волосы.

— Позволь себе хотеть, — произнесло создание, что надело лицо Алвы.

— Молчи! — если не слова, то и правда можно поверить. — Не говори ничего, просто будь.

Алва — Луиджи будет думать об этом так и никак иначе! — засмеялся, запрокинув голову, и привлек Луиджи к себе. Так целуют возлюбленных, и если можно унести с собой хоть четвертую часть этой памяти, ночи будут полны этих губ. Луиджи положил руки на плечи, провел по спине Алвы, ощущая лопатки. Поцелуй все длился, а Луиджи не закрывал глаз, смотрел в прекрасное лицо и не верил, что это происходит. Слишком чу́дно и слишком волшебно, чтобы быть правдой…

Его руки легли на грудь — ровную, лишенную всякой мягкости — и вдруг Луиджи осознал, что чем бы ни было наваждение, оно было мужчиной! Он видел герцога Алву там, на вилле, видел его худые сильные ноги всадника и крепкие плечи, обнаженный торс. Луиджи отпрянул, пытаясь понять, отвращение или же смущение заставило его остановиться. Но ему не позволили: голубой огонек перекрыл синеву, а уверенные руки схватили Луиджи за предплечья. Да так, что не вырваться!..

— Я могу как угодно, — произнес голос Алвы, — не сражайся с собой, просто танцуй, пой, живи!

Луиджи хотел было обмолвиться, что просил молчать, но — не смог. Позволил увлечь себя на землю, что стала сухой и теплой, как перина. Алва сбросил рубашку, и показалось, что в ночи его кожа слабо сияет, будто поймавший мягкий блик перламутр. Все это было причудливой игрой на грани сладостного сна, так зачем противиться… Луиджи потянулся за новым поцелуем, и эти губы показались разом нежными и непреклонными. Охватившее Луиджи возбуждение было сильнее и предрассудков, и хрупкой связи с действительностью, которая еще пыталась то и дело напомнить о себе. Песни не умолкали, а терпкий дым доносился и сюда — значит, так тому и быть.

Чем бы ни было это создание, оно знало, как подарить наслаждение. Луиджи не заметил, как его одежда легла на поросший редкой травой камень, заменяя подстилку. Герцог Алва опустился на мятые ткани спиной, позволяя Луиджи нависнуть сверху. Отчего-то не было страшно, как когда-то давно в первый раз с девицей: та была ловка и умела и, безошибочно угадав неопытность юного моряка, взяла все в свои руки. Теперь Луиджи не страшился промашки — слишком много в этом было от воплотившейся фантазии, а они сладки в равной мере своей несбыточностью и идеальным исходом.

Герцог Алва провел рукой по его бедру, тронул жесткий волос в паху — как же прекрасно, что этому не случиться взаправду, ведь как после такого смотреть глаза в глаза! Искусные пальцы сомкнулись на плоти, ощущая ее несомненную твердость, и Луиджи услышал собственный стон.

Что же он замер, словно юнец?! Луиджи лег рядом, потянулся к шнуровке чужих штанов. Интересно, если он пожелает, этот Алва может сразу оказаться нагим? Но — нет, пусть так, как правильно, как могло бы быть. Шнуровка поддалась легко, и Алва приподнял бедра, позволяя стянуть ткань. Он был бос, без исподнего.

Луиджи, сетуя на ночной мрак, снова оглядел тело, о котором грезили многие: мышцы фехтовальщика, подвижные и готовые, если требуется, гибко поддаться, густо-розовые соски. Или это темнота делает их такими?.. Плоский живот, и от него вниз…

Леворукий! Луиджи выдохнул и ощутил себя пьяницей, которого приводят в чувство ушатом холодной воды. Там, где он ждал увидеть наливающийся член и мошонку, не было ничего! Вернее — Луиджи скользнул ладонью, чувствуя мягкость и влагу — лишь то, что можно найти у всякой женщины. Неужели это ошибка природы, неестественный ход вещей? Уродство?..

Однако отчего тогда, если это противно Создателю, так тянет ласково тронуть пальцами влажное отверстие? Почему соединившее в себе две ипостаси тело кажется притягательным, как ни одно другое прежде?

— Ну же, — произнес герцог Алва, и низкий мужской голос лишь раззадорил, — ты желаешь, я вижу и слышу это. Пей, как мучимый жаждой, я читаю все, что отражается в себе. Забудь сомнения и утоли свой голод…

Луиджи прервал чужеродные слова, накрыв рот Алвы своим, и этот поцелуй и правда был водой: пресной ледяной струей родника, что насыщает и дает силы. Что бы это ни было, как бы ни звалось, он подчинится — поддастся, потому что такое искушение сродни откровению. Не отказаться, только принять и благодарить…

Тело под руками Луиджи оставалось мускулистым и крепким, телом того, кто привык к оружию и многодневной скачке, но оказалось отзывчивым и жарким. Согласным, но и своевольным. Алва чуть раздвинул ноги, позволяя Луиджи войти, и пальцы жадно вцепились в спину.

Избитая шутка о блуднице-девственнице обернулась правдой. Тесно, но легко и плавно, ни тени стыдливости, но не капли развязности… Герцог Алва обхватил его за талию ногами, заставляя проникнуть глубже. Хорошо, так хорошо, а оттого, что перед глазами ровная грудь, шея с выступающим кадыком, лицо с дивными, но мужественными чертами, делалось еще лучше. Луиджи запретил себе думать и весь обернулся в чувства: он сразу таял и полыхал, задыхался и дышал полной грудью. Его паруса раздувало свободным попутным ветром, и галеас несло вперед по синим пенным волнам. Каждое движение отдавалось сладостной негой, губы шептали что-то беспорядочное, а герцог Алва улыбался — голубые отсветы в глазах то делались ярче, то затухали, и северная ночь чудилась жарче фельпского полудня.

Ни женщине, ни мужчине не сравниться с воплощенным желанием, все они меркнут, и Луиджи брал каждый миг. Он подхватил герцога Алву под колено, погладил узкие бедра. Новое проникновение обещало больше, и Луиджи не знал, способен ли вместить столько чувств разом. Оболочка разорвется, лопнет, как кожица переспелого плода, и он не выдержит распирающих его наслаждения и счастья.

Он излился, чувствуя, как вместе с семенем его покидают тревога и сомнения, и остаются только покой и мечты о несбыточном. Герцог Алва сомкнул веки, пряча обманчивые отблески.

— Не нужно себя бояться, — произнес он. — Гони страх и прими то, что само идет в руки. Забудь ушедший сон и дай себе увидеть новый…

Луиджи потянулся, чтобы коснуться светлого плеча, но сон накрыл его, тяжелый и неожиданный, и он провалился в обволакивающее ничто, не успев задержать в памяти звуки смеха и тепло кожи.

***

Проснулся он от того, что кто-то настойчиво и бесцеремонно тряс его за плечо.

— Давайте-давайте, Джильди! — прозвучал где-то над ухом голос Вальдеса, непозволительно громкий и навязчивый. — Вижу, веселая ночка не обошла вас стороной… Но вы им понравились, не волнуйтесь.

Луиджи хотел было спросить, кому, а после вспомнил ночь пляски. Удивился, что очнулся одетым, пусть и на том же месте, где… его оставили. Тело немедленно откликнулось на воспоминания, а на лбу выступил пот. Луиджи вскочил на ноги и стал спешно приводить себя в порядок, стараясь не думать о насмешливом взгляде Вальдеса.

— Я… неважно помню, что случилось, — неуклюже соврал он.

— Конечно, — легко согласился Вальдес, беззаботно улыбаясь, — но иногда стоит крепко подумать о том, что забылось. И носите при себе нитку хорошего жемчуга.

Насвистывая бесхитростный мотив, Вальдес направился к тропе, что вела со скалы вниз. Луиджи отряхнулся, вытащил из волос сухие травинки, проверил, на месте ли пуговицы. Зажмурился, надеясь унять звенящую голову, но перед глазами немедленно возникла картина: женское лоно меж стройных мужских ног, две половины, собравшиеся в целое…

Луиджи нагнал Вальдеса на спуске.

— Что, вспомнили? — хмыкнул тот, изогнув темную бровь. — Делитесь, если хватит храбрости.

— Я? Н-нет, я и правда не помню ровным счетом ничего. — Луиджи откашлялся, подбирая слова. — Скажите, насколько близко вы знакомы с герцогом Алвой?..

разделитель