Actions

Work Header

Наша (не)настоящая жизнь

Work Text:

О том, что Эроика обзавелся ручным Цербером, в Галерее Проныр не сплетничает только ленивый. Правда, шепчутся об этом, опасливо озираясь через плечо: Цербер, хоть и изрядно потрепан жизнью, болтливый язык может оторвать вместе с головой.

Тот, кто первым пробует позубоскалить и вякнуть про «домашнего песика», попадает в больницу с сотрясением мозга, переломами и множественными ушибами. Разъяренного Цербера оттащить от страдальца удается только самому Эроике, и то ценой синяка на лице.

Те, кто рискует первым копнуть под Цербера, вскоре оказываются при смерти при весьма странных обстоятельствах: один чахнет на глазах, хотя до того отличался отменным здоровьем, другой впадает в истерику из-за темноты и доходит до нервного срыва, еще несколько человек попадают в аварии. Все остаются в живых, кто-то выкарабкивается из своего печального состояния дольше, кто-то меньше. Но урок усваивают все: любопытство кошку сгубило, а еще сгубит воришек и прочих, кто рыпнется куда не надо.

Эроика причастность Цербера к этим происшествиям не отрицает, но и не подтверждает. Пару раз к нему приходят с увещеваниями посадить своего питомца на короткий поводок. Эроика загадочно улыбается и обещает «подумать». Никому из просителей не приходит в голову, что Эроика и сам бы рад нацепить на Цербера ошейник и обучить командам, вот только хищная зверюга и мысли не допускает, что у нее есть хозяин. Не сожрал самого Эроику заживо — уже счастье.

«Цербер» — это, конечно, просто прозвище. И дано оно человеку, а не какой-то экзотической твари. И многим хочется Цербера пристрелить, придушить, прикопать, вот только Эроика за такое может и замарать свои белы рученьки в крови.

В Галерее проныр теперь убеждены, что Эроика только с виду такой незапятнанный-незамаранный, а на деле похлеще Цербера, потому и может сладить с ним. Эроика эти слухи тоже не опровергает. Он и раньше пользовался заслуженным уважением в криминальных кругах, но теперь недруги откровенно трепещут.

Цербер отныне всегда с ним, за правым плечом. Безупречная охрана? Да. Но также и неумолимый надзиратель. И карающая длань Эроики. Плохо, что сам Эроика эту длань не всегда контролирует. Даже не так: Цербер сам выносит приговоры и исполняет наказания. У Эроики лишь совещательный голос. Вето удалось наложить только на убийства и нанесение тяжелых увечий. Но Цербера все равно боятся все, как боятся дикого зверя, который может растерзать в любой момент.

Словом, телохранитель у Эроики теперь отменный.

Спроси кто мистера Джеймса, тот плаксиво протянет, что Цербер оправдывает свое прозвище, пожирая еду в немыслимых количествах. И добавит, что вообще-то банкет не за казенный счет.

Бонхэм, кашлянув, уточнит, что Цербер хороший профессионал, хотя мог бы и определиться со специализацией: телохранитель он, прораб или кулинарный критик.

Джонс пробурчит, что Цербер душит его творческое начало. Иными словами, не позволяет обдирать доверчивых прохожих на улицах.

Другие члены шайки выскажутся примерно в тех же осторожно-восхищенно-боязливых интонациях.

Эроика улыбнется тонко и промурлычет, что Цербер — ожившее произведение искусства.

Сам Цербер... зыркнет тяжело исподлобья и оставит вопрос без ответа. Хорошо, если просто проигнорирует, а не решит проучить любопытствующего.

Дориан вообще-то считает, что «Цербер» — это слишком грубо, как-то даже... почти вульгарно. Но народное имя прижилось, и Клаус реагирует на него с удивительным хладнокровием — ухмыляется, мельком демонстрируя зубы, белизну которых не берет ни табак, ни кофе. С намеком. Многообещающим таким. Который нестерпимо хочется положить на бумагу.

Постепенно у Дориана скапливается целый ворох портретов Клауса. В основном это наброски, которые он делает украдкой, пока Клаус занят своими делами: ковыряется в машине, отчитывает Бонхэма за несбалансированный обед, спорит с Джеймсом о целесообразности трат, курит на балконе… Но есть и один настоящий портрет, написанный с натуры. Клаус тогда дремал на диване, запрокинув руку за голову, и Дориан по укоренившейся уже привычке воровито подобрался к нему сбоку, чтобы уловить наиболее выгодный ракурс. Клаус, как оказалось, и не дремал вовсе — мгновенно открыл глаза, стоило Дориану сделать первые штрихи в блокноте, и пришпилил его к полу взглядом. Дориан под этим пристальным вниманием растерялся — он всегда терялся, когда Клаус смотрел на него так долго, так открыто, так… страстно.

— У меня свободна пара часов для тебя, — сказал тогда Клаус, не меняясь в лице.

И эти пару часов он продолжал смотреть, такой расслабленный, обманчиво мирный в этой позе. Дориан знает, что написал тогда лучший портрет в своей жизни.

Но эти периоды затишья так редки. Обычно Клаус чем-то занят, куда-то спешит, что-то организовывает. Он не сидит без дела, и замок Глория при его деятельном участии преображается: дальние комнаты, давным-давно запертые за ненадобностью, претерпевают ремонт и перестановки, роз в саду становится больше: и количественно, и качественно, — в гараже появляется новая машина — черный сверкающий монстр, которого Клаус откровенно обожает. Это детище немецкого автопрома, и Клаус любовно перечисляет технические характеристики таким тоном, каким иные шепчут комплименты любовникам.

Дориану машина тоже нравится. Особенно ему нравится хорошее настроение Клауса, когда тот за рулем. И вместительность салона тоже хороша: Дориан самозабвенно стонет, обхватив Клауса руками. Он никогда прежде не занимался любовью в машине, предпочитая комфорт и уединенность спальни, но Клаус с недавних пор умеет соблазнять.

Как такое вообще могло случиться?

Дориан прекрасно помнит, как в один далеко не прекрасный день агент G перехватил его у выхода из гостиницы в Бонне и увлек обратно в номер, озираясь по сторонам и шепотом обещая рассказать про майора Эбербаха. А Дориан как раз и примчался в Бонн, чтобы навестить своего ненаглядного майора в больнице. Дориан понятия не имел, что за задание Клаус выполнял и что с ним произошло, но предполагал перелом — ничто иное не могло удерживать его на больничной койке так долго. Вера Дориана в неуязвимость Клауса была настолько сильна, что он и мысли не допускал о каких-то более серьезных травмах.

Но агент G огорошил Дориана страшными новостями. Майор побывал в плену — и пережил несколько недель пыток. Агент G не вдавался в детали, но они Дориану и не были нужны — хватило скупых оговорок, чтобы составить более-менее полную картину. Дориан выпил залпом что-то спиртное, что агент G нашел в баре и сунул ему в безвольные руки. Закашлялся. И резко воспротивился, когда G, попытавшийся подгадать момент, мягко попросил его к Клаусу пока не приходить.

— Майор пострадал не только физически, — осторожно, взвешивая не то что каждое слово — каждый звук, — произнес G. — Его ментальное состояние... под вопросом. И любое беспокойство строго противопоказано.

— Может, именно благодаря мне он почувствует себя лучше! — горячо воскликнул Дориан.

Под откровенно сочувствующим взглядом агента G боевой запал подутих. Они оба знали, что появление Эроики Клауса только разозлит и взбудоражит. Словом, ухудшит его состояние.

Дориан отвернулся к окну, закусив костяшки пальцев. Ему так хотелось увидеть Клауса. Посмотреть на него хоть одним глазком. Просто убедиться, что всё не так страшно, что Клаус оставался собой, что всё наладится.

Скрепя сердце Дориан поклялся агенту G не травить Клаусу покореженную душу и не приходить в больницу, пока не позовут. Агент G в обмен обещал держать его в курсе событий, но долгое время все его сообщения сводились к одному: новостей нет.

Но однажды ночью Дориан проснулся от ощущения чьего-то присутствия в спальне, потянулся к кинжалу под подушкой. Оружия на месте не было, а рот ему тут же зажали рукой.

— Тихо.

Эта отрывистая команда была отдана до боли знакомым голосом. Дориан напрягся сильнее и почти сразу обмяк, откинулся на подушки. Клаус. Значит, ранение, и пытки, и госпитализация — вранье, прикрытие для очередной миссии. И, видимо, что-то совершенно секретное, раз он тайно пришел в Норт-Даунс и даже проник в спальню, вместо того чтобы остаться в гостиной и громогласно затребовать Эроику к себе, как делал уже не раз.

Дориан глубоко вздохнул, окончательно успокаиваясь. То есть, успокаивался он от первой встревоженности таким странным пробуждением. А вот близость Клауса, да еще в интимном сумраке, наоборот, спокойствию не способствовала.

Клаус перестал зажимать ему рот, и Дориан собрался было выдать обычное кокетливое приветствие. Но Клаус провел пальцами по губам, и у Дориана сбилось дыхание. В этой проклятой темноте он не видел Клауса, только чувствовал его пальцы на своих губах, на щеках, в волосах. И это было... слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Клаус, — удивленно прошептал Дориан. Должно быть, он грезит. Конечно, Клаус бы не пришел к нему домой, не забрался в постель, не стал бы гладить лицо.

— Я пришел, как только смог вырваться, — выдохнул Клаус в губы. И поцеловал, разом вышибив из головы Дориана все вопросы и подозрения.

Это не было дежурный чмок, на который Дориан мог бы рассчитывать, если бы опустился до того, чтобы требовать с Клауса плату за помощь поцелуями. О нет! Это был настоящий, чувственный поцелуй, от которого у Дориана закружилась голова, несмотря на тысячи поцелуев до него. И в этот момент Дориан почти ненавидел Клауса за то, что он делает, во что превращает Дориана со всей его хваленой фамильной гордостью. Стоило Клаусу прийти и проявить каплю нежности, как Дориан готов был сделать ради него все что угодно. Ограбить Букингемский дворец, украсть Ее Величество, угнать космический шаттл... И Клаус знал это. Знал и пользовался. Иначе зачем бы он пришел ночью, зачем бы уложил Дориана обратно в постель, не отрываясь от его губ?..

— Прекрати, — простонал Дориан, лихорадочно цепляясь за Клауса. Его тело жило собственной жизнью, руки гладили Клауса, вопреки словесным протестам, и дыхание срывалось.

Но Клаус действительно остановился.

— Ты не хочешь? — спросил он странным тоном.

Дориан бы охарактеризовал его как «опасный», если бы только не сходил с ума от того, как Клаус близко, как ощущается тяжесть его тела, как звучит в ночной тишине отяжелевшее дыхание. И Дориан, противореча сам себе, потянулся к нему:

— Хочу. Ты же знаешь это.

Удовлетворенную ухмылку Клауса Дориан скорее угадал, чем увидел.

— Тогда прекращай ломаться, как девица в первую брачную ночь.

Это бы прозвучало чересчур грубо, если бы не та нежность, с которой Клаус прикасался, скользил руками по телу Дориана, собирая в складки ночную рубашку. У Дориана мелькнула и пропала мысль, что он хотел бы в первый раз предстать перед Клаусом искушенным соблазнителем, в каком-нибудь эффектном одеянии… а не так буднично, словно они были вместе не один год, и подобные пристрастия в выборе ночного туалета уже вызывали лишь беззлобные подшучивания.

И Клаус совершенно не стеснялся обнажаться. Дориан на ощупь включил настольную лампу на тумбочке и в очередной раз задохнулся от восторга. Больше всего на свете в тот момент он боялся увидеть на лице Клауса брезгливое выражение. И только в самых смелых, самых тайных мечтах Клаус смотрел на него с этим восхищением, настолько откровенным, что даже подозрения Дориана о меркантильных мотивах немного поблекли и отступили.

...Просыпался Дориан долго. На самом деле ему просто не хотелось выплывать в реальность из сновидений. Ему хотелось оставаться в своем прекрасном сне, где Клаус занимался с ним любовью не из корыстных побуждений. Но сейчас, когда ночной дурман неуклонно рассеивался, Дориан вынужден был смотреть правде в глаза. У Клауса сверхважная и совершенно секретная миссия. Нечто глобального масштаба, не меньше. Потому что выданный им ночью аванс тянул на плату за захват планеты и установление мирового господства. А что в этом самое ужасное? То, что Дориан бы помог ему мир захватить, бросил бы мир к ногам, если бы только Клаус этого пожелал...

Клауса в постели уже не было, и Дориан долго вяло соображал, что из ночных событий ему приснилось, а что было взаправду.

Утреннюю тишину разорвал звонок агента G, и он же сшиб с Дориана всю меланхоличную сонливость. G сообщил, что Клаус сбежал из больницы, и его местонахождение установить пока не удалось. Дориан, ошарашенно наблюдая из окна за Клаусом, который делал зарядку во дворе его замка, своего майора выдавать не стал.

Если это не миссия, то что Клаус делает в Норт-Даунс, да еще и явившись таким шокирующим образом?..

То утро было самым странным в жизни Дориана. Клаус завтракал с ним, попеняв Бонхэму на отсутствие растворимого кофе «снова». Дориан неопределенно пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд Бонхэма: он и сам хотел бы знать, что все это значит.

Если Клаус сбежал из больницы, то он, очевидно, скрывался. А убежище, по всей видимости, решил искать в Норт-Даунс. Это пока была более-менее похожая на правду версия¸ хотя она не объясняла, почему Клаус после завтрака взял за шкирку мистера Джеймса и отправился инспектировать замок, по ходу дела составляя список покупок. Список был довольно внушительный и создавал впечатление, будто Клаус собирался надолго осесть в Норт-Даунс, а не просто переждать бурю.

На осторожные расспросы Дориана Клаус недоуменно хмурился и отвечал, не отвечая. Как можно считать ответами фразы: «Цемент нужен, чтобы подлатать западное крыло», «Мука заканчивается — из чего тебе будут готовить твои любимые булочки с корицей?», «Я как раз выполняю свою работу. Не приставай»?

Какая же это работа для Клауса — построить всех в Норт-Даунс, загрузить каждого несколькими заданиями и вообще взять дела управления замком в свои руки?

Говоря откровенно, Дориан был вовсе не против такого хозяйственного майора Эбербаха. У Клауса был опыт справляться с огромным Шлоссом Эбербах, на фоне которого Норт-Даунс казался игрушечным. Но все ценные пояснения Клауса по поводу текущих дел не давали ответа на самый главный вопрос: что происходит и как долго это будет продолжаться?

Вечером, после ужина, Дориан устроился в библиотеке — пока что это было единственное место, до которого руки Клауса не дотянулись, а Дориан был единственным, кого не приставили к делу. Читать предсказуемо не получалось: буквы прыгали перед глазами, а все мысли Дориана были только о Клаусе, о его странном поведении. И Дориан не мог отринуть какую-то призрачную надежду, что этой ночью Клаус снова придет к нему. Пусть это будет миссия, прикрытие, помешательство — что угодно! Но пусть у них будет еще одна ночь.

Это желание исполнилось. Спать они расходились в разные комнаты, но, не успел Дориан как следует промариноваться в своем разочаровании, как Клаус снова пришел к нему. На всю ночь, до самого рассвета, на котором Клаус проснулся, поцеловал притворяющегося спящим Дориана в висок и тихо ушел, очевидно стараясь не разбудить.

Дориан постоянно ожидал, что вот-вот Клаус объявит об истинной цели своего приезда, затребует помощи в чем-то грандиозном и невыполнимом, на что Дориан, к собственному ужасу, был уже заранее согласен. Но день шел за днем, а Клаус ничего такого не заявлял, он… просто жил, причем так, словно находиться в Норт-Даунс для него — самая естественная вещь на свете. Он не боролся за место в иерархии, как сделал бы любой другой человек. Нет — Клаус легко и непринужденно создал себе совершенно новое, но очень подходящее ему место. Дориан мысленно стал называть его «правой рукой», остальные — телохранителем, хотя роль Клауса точно не ограничивалась телохранением.

Ночами роль Клауса играла новыми красками. Дориан даже в мыслях не сразу смог примерить на него слово «любовник» — настолько странным казалось творящееся.

От осторожных расспросов Клаус уходил, явно не желая ничего обсуждать или объяснять. Дориан не особо настаивал на правде. Потому что… какая разница? Если Клаусу нужно быть в Норт-Даунс, причем в таком странном качестве, то Дориан был только счастлив подыгрывать ему как можно дольше. Это даже не было игрой, для Дориана всё было совершенно серьезно. Просто он не мог поверить, что хоть что-то на свете могло убедить Клауса оставить службу в НАТО и переквалифицироваться в «правую руку» Эроики, которую некоторые вскоре начнут именовать «карающей дланью».

Бывшие (и бывшие ли?) коллеги нашли Клауса предсказуемо быстро. Дориан вкушал пятичасовой чай, а Клаус, как обычно, предпочел растворимый кофе. На вести о появлении на горизонте военного вертолета Клаус отреагировал моментально: он собрался уходить черным ходом. На объяснения уже времени не было, но Дориан и так предполагал худшее, а потому помог Клаусу снова исчезнуть с радаров НАТО, даже не вдаваясь в причины опалы и преследования. Когда-нибудь он бы их узнал, но в сущности — что бы изменилось от этого знания? Даже если бы Клаус сознался, что продал родину и всю Европу заодно, Дориан бы все равно помог ему скрыться, невзирая даже на перспективу стать соучастником.

Но истина оказалась куда безобиднее и куда страшнее. Агент G — кого бы еще НАТО отправила на переговоры с Эроикой по поводу майора Эбербаха! — под подписку о неразглашении сообщил Дориану подробности состояния Клауса. После плена и пыток тому диагностировали диссоциативную фугу. Клаус больше не помнил свою настоящую жизнь, вместо нее для него существовала выдуманная биография, в которой Эроика почему-то занимал главенствующее положение.

От такой правды у Дориана голова шла кругом. Он не выдал Клауса, но теперь совершенно по-иному взглянул на их отношения. То, что для Дориана явилось откровением, для Клауса оказалось нафантазированной обыденностью.

С НАТО через агента G Дориану удалось достигнуть договоренности: Клауса они оставляют в покое, а сам Дориан в обмен будет сообщать об изменениях в его состоянии. Дориан даже обещал всячески способствовать возвращению Клаусу правильной памяти, и это вовсе не из желания выслужиться. Ему на самом деле хочется, чтобы Клаус стал собой. Все же Дориану всегда нужны были оригиналы — подделки, пусть и самые искусные, его не прельщали.

Дориан предпринимал попытки поговорить с Клаусом, напомнить ему правильную версию событий. Начинал с намеков, но потом дошел до откровений в упор. Увы, от этого только стало хуже — Клаус орал, что он не псих, что не надо препарировать ему мозги. Что он не разведчик и вообще видал все эти шпионские игры в гробу.

— Мы с тобой хорошо сработались, потому что я как вор постоянно встревал в твои шпионские миссии! — не выдержал Дориан.

— А может, всё наоборот? — зло бросил Клаус. — Может, ты никакой не Эроика, а все твои воспоминания о воровских подвигах — лишь бред воспаленного сознания? И окружающие тебе просто подыгрывают с твоими фантазиями, чтобы ты не чувствовал себя умалишенным!

Дориан хватал воздух ртом. Он не сомневался в реальности и подлинности своих воспоминаний, всей своей предыдущей жизни. Но также до него дошло, что для Клауса жизнь, существующая только и исключительно в этой упрямой черноволосой голове, настоящая. Для Клауса не существовало объективной реальности, которая есть для самого Дориана и для других людей. У Клауса она — собственная, субъективная, но от этого лично для него не менее настоящая.

Словом, метод увещеваний себя не оправдал, и Дориан от него отступил. Вместо него он попробовал узнать, что Клаус считает правдой.

Услышанное ошеломило.

У Клауса в голове — какая-то наполовину альтернативная версия их отношений, и порой Дориан не знает, что отвечать. Клаус думает, что служил в танковых войсках, был ранен и демобилизован по состоянию здоровья. Что загибался от скуки в Шлоссе Эбербах, пока Дориан не явился туда на экскурсию. Что Дориан украл у него картину, заставив гоняться за собой по всей Европе на Мерседесе.

Это — правда, потому что примерно так и состоялось их знакомство. И одновременно это — неправда, ведь Клаус почему-то убежден, что Дориан украл у него «Юного пастуха». И он слышать ничего не желает о том, что такой картины в коллекции Эбербахов никогда не было. Что владел ею лорд Прайс и что Дориан украл эту картину именно у него.

Клаус отрицает реальность, которую помнит Дориан. Клаус филигранно подогнал друг к другу разрозненные кусочки правды, обтесав их по времени для собственного удобства. И его история выглядит едва ли не реалистичнее той, что случилась на самом деле.

Дориана это иногда пугает. Потому что Клаус умеет быть убедительным, и иной раз начинает казаться, что это у Дориана в голове выдумка, а Клаус провозглашает сущую правду.

В такие моменты Дориан смотрит на «Юного пастуха». Эта картина — одна из немногих, которые он никогда не продаст и не отдаст. Напоминание о наивности. О слабости. О преодолении и об обретении силы. Нет, за эту картину Дориан заплатил слишком высокую цену, чтобы забыть или исказить хоть мгновение из той истории.

Однако Дориан задается вопросом, откуда Клаусу известно об этой картине. Она не была популярной, о ее пропаже не трубили газеты. В конце концов, Клаусу она даже не нравится — он бросает презрительное «приторная мазня», когда Дориан интересуется его мнением о ней.

Тогда откуда?

Вероятно, оттуда же, откуда познания Клауса в планировке Норт-Даунс, в предпочтениях Дориана, в распорядке дня. Клаус думает, что просто узнал всё это, пока жил здесь. А Дориан, у которого начались приступы бессонницы, спрашивает ночь, зачем Клаус задолго до плена и пыток интересовался его жизнью и так глубоко копал, что разнюхал даже про «Юного пастуха». Дориан надеется на конкретный ответ, но понимает, что у Клауса могли быть далеко не романтичные, даже далеко не добрые побуждения, когда он начинал свое расследование.

Но как курьезно складывается жизнь: то, что Клаус узнал когда-то из каких-то собственных соображений, теперь помогает ему выстроить новую реальность. Реальность, в которой они с Дорианом пара уже несколько лет, а его собственный отец отвернулся от него, узнав, что сын связался с мужчиной вместо какой-нибудь фройляйн.

Дориану всегда тяжело даются телефонные разговоры с отцом Клауса. На самом деле герр Эбербах не отрекался от него, хотя и был поражен его состоянием и — в особенности — ложными воспоминаниями. Весь гнев герра Эбербаха пал на голову Дориана, и далеко не сразу им удалось прийти к этим коротким еженедельным звонкам. Дориана и герра Эбербаха объединяет Клаус, и ради него, ради возможности помочь ему они терпят друг друга и наконец-то научились взаимодействовать без взаимных оскорблений.

Жаль только, что Клаус не в состоянии оценить, на какие жертвы идет ради него Дориан — он и слышать ничего не хочет ни об отце, ни о Шлоссе Эбербах, ни о НАТО.

Впрочем, человеческий мозг не настолько совершенен, чтобы сгенерировать достаточно подробностей — в истории Клауса обнаруживается предостаточно белых пятен, причем Клаус находит их сам, даже не с подачи Дориана.

В один из дней они обсуждают идею Дориана украсть «Возвращение блудного сына». Сама идея проговаривать с Клаусом детали кражи картины отдает сюрреализмом, и Дориану кажется, что это какой-то сон, что он вот-вот проснется, расскажет о своем необычном сновидении, а Клаус насмешливо скажет, что в реальности такого никогда не будет.

Но вот она — реальность. И вот он — Клаус, который рассуждает о способах обойти сигнализацию и обчистить коллекционера. В качестве вишенки на торте Клаус цитирует Священное писание, что-то про «убоится вор…», а потом удивленно замолкает, оборвав себя на полуслове.

— Странно, я никогда не был верующим, — медленно говорит Клаус. Может показаться, что он обращается к Дориану, но если приглядеться — это уже диалог с самим собой.

«Зато ты учился в закрытой католической школе для мальчиков, а не в обычной гимназии, — мысленно отвечает ему Дориан, и в груди щемит от горькой нежности. — Но ты взорвешься от злости, если я снова скажу тебе об этом».

Остаток дня Клаус рассеян и даже не обращает внимания, что поданное на ужин мясо пересолено. Бонхэм, настроившийся на выволочку, вопросительно косится на Дориана, но тот пожимает плечами, ничего не поясняя. Ему хочется, чтобы Клаус всё вспомнил, как по щелчку пальцев — как это обычно и бывает с теми, кто впадает в состояние диссоциативной фуги. Но вместе с тем Дориану страшно. Потому что возвращение нормального Клауса будет неминуемо означать смерть этого Клауса. И Дориан понимает, что Клаус всегда один и тот же, что фуга лишь заставила его скрыть одни черты и ярче проявить другие, но ничего не может с собой поделать: у него чувство, что Клаусов два.

Ночью Клаус приходит к нему, как и всегда. Но, вместо того чтобы сразу вмять в постель и начать терзать голодными поцелуями, просто ложится рядом, обнимает со спины, горячо дышит в плечо. У Дориана сбивается дыхание. Он поглаживает руку Клауса, переплетает с ним пальцы, слегка сжимает в безмолвной поддержке. Дориан боится, что Клаус сейчас заснет, и во сне настоящие воспоминания вытеснят ложные вместе с теми, которые приходятся на последние четыре месяца после госпиталя. И этой ночью Дориан совсем не спит, тревожно вслушиваясь в дыхание Клауса, впитывая тепло его тела, его запах, его беспокойные метания во сне.

На рассвете, когда Клаус просыпается, а Дориан все еще бодрствует, они занимаются любовью. От рефлексии Клауса уже не осталось и следа, он словно стремится наверстать упущенное ночью, и Дориан приглушенно стонет в подушку. Ему нравится, когда Клаус берет его сзади, потому что ощущения запредельно острые. Клаусу удается поймать ритм, настроение, позу, чтобы Дориана выворачивало наизнанку, чтобы всё, что было привычным раньше, казалось теперь пресным и непривлекательным. А может, это от того, что раньше никто не вызывал таких сильных чувств. Ведь Клаус для Дориана — первая и единственная любовь к живому человеку, а не к написанному на холсте или выточенному из камня. И Дориану становится невыносимо, что Клаус ничего не помнит, что Клаус даже не хочет ничего вспомнить, будто для него в их настоящей истории не было ничего важного. И это такой контраст, когда одной его части хорошо, а другой — плохо, что у Дориана вырывается вскрик, и еще один, и еще. Они гаснут в подушке. А Клаус так глубоко внутри, целует спину, в нем столько силы и непрошибаемой уверенности... И Дориану в этот момент становится просто хорошо, без всякой горькой примеси. В голове приятная пустота, не отягощенная ни раздумьями, ни моральными терзаниями. И горячее тело Клауса как некая константа, как точка отсчета. Дориан закрывает глаза всего на секунду — и проваливается в сон.

Когда он просыпается, Клауса предсказуемо нет рядом. Дориан знал, что так и будет, но отчего-то настроение всё равно портится.

Он пропустил завтрак, но обедать они все равно должны вместе. Однако Дориану вдруг становится страшно, что Клаус не придет. Что Клаус всё вспомнил и теперь исчезнет так же внезапно, как появился. Что Клаус не захочет выслушать объяснения, знать Дориана больше не захочет.

Это иррациональные страхи. Но они терзают не хуже тех, под которыми есть какая-то почва.

Дориан находит Клауса в библиотеке. Не потому что Клаусу захотелось почитать, а потому что его руки и планы по ремонту дотянулись уже сюда. В библиотеке никого, кроме них, нет, и Дориан жадно Клауса целует, сжимая в объятиях. Жизненно необходимо прикасаться к Клаусу, ласкать Клауса, ловить ответ — только это заставляет страхи отступить. Дориану наконец-то удается взять себя в руки. Но, видимо, не до конца, потому что у него вырывается вопрос, на который никогда не хватало смелости раньше:

— Почему мы постоянно прячемся?

— У тебя провалы в памяти? — язвит Клаус. Дориана передергивает от иронии судьбы. — Ты же сам говорил, что не хочешь огласки.

Вообще-то Дориана огласка не пугает и не беспокоит. Но он вовремя вспоминает, что самому Клаусу может не хотеться стать главным объектом сплетен еще больше, чем он уже стал. Та часть Клауса, что почти всё время спит, погребенная яркими выдумками, явно будет не в восторге, если они будут открыто обжиматься. Поэтому Дориан отступает.

Следующие несколько дней становятся для Дориана сущей пыткой. Он постоянно рядом с Клаусом, внимая каждому слову и каждому жесту. Дориану кажется, что Клаус всё вспомнил или что вот-вот вспомнит, но проходит день, другой, неделя — а Клаус по-прежнему заправляет в Норт-Даунс, спорит с Дорианом о том, как лучше украсть «Возвращение блудного сына», трясет из жалобно хнычущего мистера Джеймса деньги на текущие нужды... Всё как всегда. Но Дориана продолжает точить сомнение.

Картину они все-таки крадут, и Дориану до последнего не верится, что Клаус в этом участвует. Что Клаус с ним рядом по-настоящему, до самого конца, без притворства, отговорок, сожалений. Дориану всегда так хотелось, чтобы это случилось, чтобы Клаус принадлежал ему без остатка, чтобы они были вместе каждый день и делили не только постель, но и работу, быт и тысячу мелочей. Однако теперь, получив желаемое, Дориан понимает, что сам себя загнал в угол. Он любит Клауса, влюблен в Клауса, и ему так горько от того, что взаимность далась такой дорогой ценой. Будь возможность, Дориан бы выбрал никогда не быть им вместе, но только уберечь Клауса, сохранить его самим собой, а не этой странной копией, которая с каждым днем отдаляется от оригинала.

Хотя, наверно, Дориан лукавит. Когда они наедине, когда Клаус смотрит с немым обожанием, Дориан опять готов всё на свете отдать, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы Клаус всегда так нежно прикасался к нему, чтобы целовал с такой пылкостью, чтобы занимался любовью с таким самозабвением.

Дориан теперь каждую ночь подолгу лежит без сна, вслушиваясь в тихое дыхание Клауса и поглаживая его по спутавшимся волосам. Он получил исполнение своего желания, но теперь жаждет, чтобы всё вернулось на круги своя. Дориан вор по призванию и по велению сердца, но не хочет красть Клауса у самого Клауса. Ночью, в тишине, Дориан вдруг осознает с пугающей ясностью: даже если Клаус отвергнет его, когда всё вспомнит, Дориан приложит все силы, чтобы помочь ему вспомнить. Потому что самое ценное, что есть у каждого человека, это он сам: воспоминания, чувства, убеждения, мысли — всё то, что составляет человеческое «я». И украсть это у Клауса — самое страшное преступление, которое Дориан мог бы совершить.

Клаус мог покинуть разведку, но повадки разведчика невозможно вытравить из Клауса. Даже самому Клаусу. Он по-прежнему отрицает какую-либо причастность к НАТО, к шпионам — к своей настоящей жизни и работе. И вместе с тем Клаус замечает собственные и чужие оговорки, жесты, привычки — сотни мелочей существуют, не находя логического объяснения в той парадигме, которую Клаус выдумал и объявил настоящим. Наверно, Дориан на его месте мог бы закрыть глаза и жить в отрицании. Но сам Клаус смурнеет с каждым обнаруженным несоответствием «реальности» и реальности и копит их — Дориан словно видит, как каждый такой эпизод откладывается у Клауса в голове с присвоенным ему порядковым номером.

В какой-то момент этих эпизодов должно стать критически много.

Дориан теперь живет в постоянном ожидании конца. Клаус не может не вспомнить, он слишком прагматик, слишком рационалист. И слишком мужественен для вечного отрицания.

Дни проходят за днями, а Дориан каждый из них считает последним и проводит время с Клаусом, как будто каждый раз — последний. От этого острее воспринимается происходящее, еще сильнее хочется Клауса, его объятий и поцелуев.

Дориан чувствует себя так, словно пытается надышаться перед смертью.

В одну из ночей он просыпается с острым ощущением, что что-то не так. Еще не открыв глаза, ищуще шарит рукой по постели. Но Клауса рядом нет. Дориан приподнимается на локте, дико озирается по сторонам. Долго-долго выдыхает, увидев Клауса — тот стоит у окна, вцепившись пальцами в подоконник. Дориан не сомневается, что Клаус услышал шорохи и понял, что больше не один бодрствует. Но Клаус молчит. Молчит в окно. А Дориан не может шевельнуть губами, не может толком вздохнуть. Предчувствие беды холодит кровь.

— Клаус?.. — осторожно зовет Дориан. Так тихо, что едва слышит сам себя.

Но Клаус продолжает молчать. Дориану становится страшно, как никогда в жизни.

Это случилось. То, чего он ждал и боялся, произошло. Клаус стал собой. Клаус должен быть в шоке и ужасе, ведь он наверняка не помнит прошедшие полгода и не понимает, как здесь оказался. Как оказался с Дорианом в одной постели, когда совсем недавно шипел на него от неприязни.

— Сегодня полнолуние, — произносит Клаус. В его голосе ни ненависти, ни желчи, ни упрека. Только какое-то сдержанное удивление.

У Дориана немного отлегает от сердца. Он тоже смотрит в окно, замечает полную луну, которая заливает спальню мутным серебристым светом. В голове сумбур. Дориан понимает, что все его уговоры самого себя, вся решимость отпустить Клауса, едва тот пожелает уйти, не более чем пустое бахвальство. Он уже не может без Клауса.

Дориан не находит ничего лучше, как растерянно пробормотать:

— Да. Полнолуние.

Клаус наконец-то оборачивается. Теперь лунный свет овевает его из-за спины, и выражение лица не разобрать. Но голос по-прежнему ровный и спокойный:

— Я разбудил тебя?

От этого обыденного вопроса Дориан оттаивает. Ужас необратимых изменений, сковавший тело, отпускает.

Дориан выбирается из постели, подходит к Клаусу, ступая по ковру босыми ногами. На нем пижама, потому что в ней Клауса удобнее обнимать, чем если спать в ночной рубашке. На самом Клаусе — тоже пижама, да еще и футболка снизу. Фуга или нет, а в некоторых привычках он удивительно постоянен.

Клаус отворачивается к окну. Дориан обнимает его со спины, вдыхает его запах, и это успокаивает окончательно.

— Плохой сон? — спрашивает Дориан шепотом и нежно целует плечо, скрытое мягкой тканью.

Клаус снова долго молчит. Потом все-таки отвечает:

— Я гнался за тобой на танке через весь город.

Дориан зажмуривается. Всего одна фраза, а сколько образов она воскрешает в памяти! И кажется, будто гонка, так потрясшая Дориана, который был уверен, что никто его уже не поразит, завершилась только что.

— Это не сон. Это воспоминания.

Клаус в его руках напрягается, но Дориан успевает заговорить, прежде чем разразится очередная буря:

— Я знаю, что ты считаешь себя нормальным. Я тоже считаю тебя нормальным. Но погоня на танке была, Клаус. Я помню ее так ясно, как будто это случилось вчера. Это твои воспоминания, твое прошлое. Наше прошлое.

Клаус снова долго молчит, и это враждебное, мрачное молчание. Но он хотя бы не пытается вырваться из объятий и ударить, яростно отрицая правду и выражая свой протест излюбленным способом: физическим насилием. Дориану так хочется дозваться, докричаться до него, рассказать как можно больше об их настоящих отношениях, в которых было так много и хорошего, и плохого.

— Ты так печешься о том, чтобы я все вспомнил, — наконец заговаривает Клаус — будто гремит землетрясение и шипит лава, извергающаяся из вулкана. — Зачем? Я принимал какие-то обязательства и забыл о них? Давал тебе клятвы? Обещания?

Он выворачивается из объятий и смотрит требовательно. И они достаточно близко друг к другу, чтобы лунный свет больше не скрывал лицо Клауса, в котором в этот момент чудится больше железного, чем человеческого.

Дориану отчаянно хочется солгать. Даже не придется ничего говорить — Клаус расценит молчание как согласие. И этот уютный мирок, который они соорудили совместными усилиями, продолжит существовать. Дориану приходит в голову мысль, что он мог бы увлечь Клауса еще больше, обольстить окончательно и не оставить желания что-либо вспоминать. Разве это будет плохо? Клаус бы не перечеркнул свою жизнь, если бы был счастлив. А Дориан оставит для него этот выдуманный прекрасный мир, в котором всё так, как Клаусу желается. В котором у Клауса есть всё, чего он хотел, но не мог получить раньше по тысяче причин.

Дориан размыкает пересохшие от волнения губы.

— Нет, — получается шепот, и Дориан совершенно не контролирует, что говорит. В голове бьется одно, а губы складываются в совсем другое. — Наоборот. Ты... меня ненавидел.

Если бы Дориан мог осмыслить то, что сказал, он бы, наверно, зажал себе рот руками. Но слова покаяния вылетают изо рта раньше, чем он осознает их смысл. Зато Клаус понимает их сразу, только понимает как-то по-своему: глаза зло сужаются, и остатки человеческого растворяются в раскаленной железной ярости.

— И ты надеешься, что я вспомню это и уйду сам?! — гремит Клаус. — Наигрался мной, а сказать мне об этом в лицо кишка тонка?!

Он отталкивает с такой силой, что в подвернувшееся кресло Дориан падает, ударяясь о спинку, гримасничает от боли. Клаус этого словно не замечает.

— Больше всего на свете я хочу, чтобы ты все вспомнил и остался со мной, — отвечает Дориан. Сейчас это желание, облеченное в слова, кажется как никогда несбыточным.

Дориан поднимается на ноги, делает шаг к Клаусу. Тот отшатывается. Потом бьет Дориана по протянутой руке, отталкивает, и в его взбешенной отповеди на баварском диалекте Дориан в состоянии разобрать только что-то об ублюдках и о посылании к чертям.

Клаус вылетает из спальни, напоследок грохнув дверью. После его ухода на Дориана обрушивается тишина, от которой сдавливает виски. Обхватив голову руками, он медленно опускается в кресло. На мгновение... на какое-то мгновение ему показалось, что Клаус всё вспомнил в пылу ссоры. И у Дориана не хватает духу пойти за Клаусом и с честью принять всё, что у Клауса есть для него. Дориан знает его слишком хорошо, чтобы рассчитывать на прощение, принятие и возможность объясниться.

Дориана трясет от волнения, когда он все-таки набирается сил и храбрости выйти из своей спальни. Коридор встречает его тишиной, но лунного света достаточно, чтобы прокрасться не замеченным никем из бдительных домочадцев даже в состоянии того душевного раздрая, в который Дориан провалился и из которого не может выкарабкаться.

Клаус на кухне, и пепельница на столе перед ним уже полнится окурками. При виде Дориана Клаус раздраженно бросает в пепельницу очередную сигарету и встает.

— Оставь меня в покое, — цедит Клаус.

Выходя, он намеренно задевает Дориана плечом. А Дориан, вместо того чтобы разозлиться от такого обращения с собой, испытывает только огромное облегчение. Если бы Клаус вспомнил и возненавидел, он бы ни за что не прикоснулся, даже так — почти ударом.

Оставленная Клаусом сигарета тихо тлеет. Дориан забирает ее из пепельницы, садится на стул, который минутой ранее занимал Клаус, и делает затяжку — не ради слишком горького дыма, а чтобы ощутить привкус губ Клауса. Оказывается, после любовной идиллии уже недостаточно голых фантазий — нужно что-то более вещественное.

Докурив, Дориан выбрасывает окурки и проветривает кухню. Клауса в спальне нет, и Дориан удерживается от искушения снова отправиться на его поиски. Если надоедать, Клаус сумеет исчезнуть из-под любой слежки. Лучшее, что сейчас можно сделать — оставить его в покое, как он требовал. Но как же Дориану хочется найти его, увидеть его, услышать от него хоть что-нибудь... убедиться, что Клаус всё еще в Норт-Даунс. Всё еще с Дорианом.

С этими тяжелыми мыслями приходит не менее тяжелый сон.

Клаус снова рассеян, снова сам не свой и даже половину дня никого не гоняет с поручениями. Но постепенно самообладание к нему возвращается, и уже к обеду мистер Джеймс привычно ворчит о тратах, Бонхэм с утроенным усердием крутится на кухне, другие обитатели замка тоже носятся, занятые по уши. Один Дориан слоняется без дела, у него все валится из рук. Клаус его игнорирует. Не демонстративно, не подчеркнуто — просто словно смотрит сквозь него. Пустое место, а не человек.

Дориану хочется на стенку лезть. Попытки примирения разбиваются о стену отчуждения.

Клаус все-таки не уходит. А Дориану выдержка изменяет, и он просиживает всю ночь под запертой дверью комнаты Клауса, которой тот прежде пользовался только как перевалочным пунктом на пути к спальне самого Дориана.

Должно быть, Клаус придумал им ссоры и бурные примирения. Должно быть, у него в голове выдуманная история полнится яркими деталями. А Дориан понятия не имеет, как с таким Клаусом мириться — его словно закинули в середину пьесы, не дав ни сценария, ни суфлера.

Их размолвку замечает только Бонхэм. И утешает Дориана как умеет:

— Полноте, м’лорд. Перебесится и отойдет. Мне уж душу вытряс за стряпню, как с цепи сорвался! Я уж так прямо и спросил, что стряслось, что он так зверствует.

— И что он ответил? — вяло интересуется Дориан. Всё, что касается Клауса, заставляет его задавать вопросы, даже когда остальное кажется совершенно неважным, ненужным, лишним.

— Ничего не ответил, — бодро делится Бонхэм, явно надеясь своими рассказами растормошить и приободрить. — Ушел тут же. Но уж я-то ему вдогонку крикнул, что на ужин будет его любимая жареная картошка!

Дориан невольно улыбается. Бонхэм нашел к Клаусу подход и задабривает его любимым блюдом, наловчившись жарить и запекать картошку так, чтобы она становилась золотистой и источала умопомрачительный аромат, на который помимо Клауса стягивалась вся шайка. Дориан знает, что любовь Клауса к жареной и печеной картошке тянется со времен учебы в католической школе и наказаний за провинности. Жаль только, что сам Клаус этого сейчас не знает, а на вопросы о причинах таких предпочтений в еде раздраженно пожимает плечами. Клаусу не нравится ощущать неправильность происходящего, своих слов и поступков. А именно это и происходило, когда Дориан возобновлял попытки вернуть ему настоящие воспоминания.

Парадоксально, но Бонхэму с его картошкой удается возвратить Дориану пошатнувшееся душевное равновесие. Решимость вернуть Клаусу настоящую жизнь вспыхивает в нем снова. Даже если ценой будет расставание навечно, Дориан чувствует в себе не просто долг, а потребность Клаусу помочь. Это важнее полных неги ночей. Дориан обманывал себя, когда думал, будто Клаус стал счастлив с ним. Клаус был несчастен, просто по-другому.

После ужина Клаус куда-то исчезает. Дориан потерянно бродит по замку, заглядывая во все комнаты подряд и расспрашивая всех, где Клаус. Обычно не составляет труда его найти. Обычно, наоборот, Клаус сам ищет шарахающихся от него домочадцев, чтобы нагрузить работой или получить отчет, как идут дела. А сейчас никто его не видел, и у Дориана тоскливое ощущение, будто Клаус ушел без прощаний, унеся с собой что-то очень важное.

В библиотеке Дориана настигает дежавю. Клаус лежит на диване, положив руки под голову, — в той самой позе, в которой Дориан его рисовал несколько месяцев назад. Но он не притворяется спящим, а смотрит на замершего на пороге Дориана в упор, не мигая. А потом... потом поворачивается на бок и подвигается ближе к спинке, освобождая место рядом с собой.

Повторное приглашение Дориану не требуется. Лежать на довольно узком диване вдвоем неудобно, они вжимаются друг в друга, но Дориану кажется, что это царское ложе, а этот момент — один из лучших в жизни. Клаус рядом дышит размеренно, от него веет привычным жаром. И Дориан расслабляется, тянется к Клаусу, где-то на полпути встречая ответ, и целуются они долго, нежно, отрываются, чтобы насмотреться друг на друга, и целуются снова, пока губы не начинаются болеть, а за окном не воцаряется кромешная темнота.

Дориану так не хочется вставать с дивана, выходить из библиотеки... так не хочется отпускать Клауса даже на минуту.

Интуиция его не подводит: в ту ночь, стоит им благопристойно разойтись по разными спальням, Клаус больше не приходит, и Дориан мечется в пустой холодной кровати, забываясь тревожным сном только под утро.

Но лед наконец-то трескается, и завтракают они уже не в той враждебной тишине, что преследовала в последние дни. Клаус выглядит более усталым, чем обычно, и Дориан тешит себя надеждой, что не один изнывает от одиночества.

Вечером Клаус снова в библиотеке. Он лежит на диване, оставив рядом с собой место, которое Дориан тут же занимает и долго укладывается, никак не находя удобную позу. Наконец он затихает, пристроив голову у Клауса на плече, обхватив его руками в безмолвном, отчаянном и бесполезном «Не уходи!», которое Клаус даже не понимает.

На этот раз Дориан не тянется за поцелуями, угадывая в настроении Клауса что-то мрачное и решительное. Словом, полное отсутствие романтического настроя. Из-за этого Дориан крепче обнимает Клауса и в кои-то веки думает, что разговаривать, не глядя друг другу в глаза, не такая уж плохая идея.

— Чем я занимался в НАТО? — спрашивает Клаус. Это первый раз после... после его прибытия в Норт-Даунс, когда он сам заговаривает о разведке и о своей настоящей жизни.

Дориан столько раз пытался достучаться до Клауса, рассказать ему, как всё было на самом деле, а сейчас, когда Клаус наконец-то готов его выслушать, — теряется.

— Ты добывал информацию. Расстраивал планы противника, — неуверенно отвечает Дориан. В этот момент его прошибает осознание, что о работе Клауса он знает в сущности катастрофически мало. Или, наоборот, катастрофически много — но сколько из этих деталей можно поведать, не навредив при этом самому Клаусу?

— Очень информативно, — ворчит Клаус, но, к безграничному облегчению Дориана, в его тоне нет по-настоящему злых ноток. Клаус звучит так, словно уже смирился, но врожденное упрямство не позволяет это признать, не побунтовав напоследок.

Дориан мимолетно улыбается ему в плечо. Как же так вышло, что Клаус перекроил в мыслях всю свою жизнь, но при этом остался самим собой? Даже трепет на Галерею Проныр и обитателей Норт-Данус Клаус нагоняет так же, как на своих врагов и подчиненных.

— Давай пригласим агента G, — осторожным шепотом предлагает Дориан. — Он сможет рассказать тебе о НАТО и о твоей работе намного больше, чем я.

Тело Клауса мгновенно сковывает напряжение. Тишина кажется бесконечно глубокой и бесконечно долгой. Дориан успевает отчаяться и ожидает худшего. Но Клаус тихо роняет: «Хорошо».

Дориана это радует едва ли не больше, чем обрадовало бы хотя бы одно признание в любви.

После того вечера что-то меняется. Клаус становится мрачнее и замкнутее, хотя казалось бы — куда? И что больнее всего, ночами он больше не оттаивает. Если раньше Дориан получал внимание и взаимность с лихвой до рассвета, то теперь ночи так же холодны, как дни. Клаус снова приходит к Дориану в спальню, но они больше не занимаются любовью, а просто лежат рядом. Дориан привычно кладет голову Клаусу на плечо, Клаус так же привычно обнимает его. Но эта близость словно ничего больше не значит. У Дориана чувство, что Клаус рядом с ним только телом, но мыслями и душой — где-то очень далеко.

— Завтра приедет агент G, — говорит Дориан, и собственный голос кажется ему очень громким в ночной тишине.

Клаус вздыхает — его грудная клетка поднимается и опускается. Дориана снова прошибает уверенностью, что Клаус всё вспомнил — и готовится покинуть Норт-Даунс вместе со своим подчиненным. Это уже граничит с паранойей, но Дориан ничего не может с собой поделать, ему мерещится призрак скорого расставания в каждом слове и жесте Клауса.

— Жду не дождусь встречи с настоящим разведчиком, — бормочет Клаус. — Надеюсь, он не пытается играть в Джеймса Бонда?

У Дориана перед глазами встает образ агента G — хрупкого светловолосого создания с огромными голубыми глазами, которому легкомысленные платьица идут куда больше военной формы. Дориан хихикает:

— Агент G точно не вдохновляется образом Джеймса Бонда. Как, собственно говоря, и ты.

Замечание Клауса резко улучшает настроение. Если бы он всё помнил, ему бы в голову не пришло проводить такие аналогии. Его всегда бесило, когда Лоуренс пытался навязать ему растиражированный образ разведчика. Клаус задавал собственную высокую планку, вместо того чтобы равняться на чужие выдумки.

Некоторое время они лежат молча. Клаус впервые за последние дни поглаживает по плечу, и Дориан млеет под этими прикосновениями. К скупым проявлениям нежности со стороны Клауса оказалось так легко привыкнуть. Дориану их всегда мало, но вместе с тем он умеет ценить каждый из таких моментов.

— Если допустить, что мы с тобой не были близки, — начинает Клаус, и от этого с Дориана слетает вся расслабленность, — то почему мой новый мир выстроен вокруг тебя?

У Дориана нет ответа на этот вопрос. Зато есть ничем не обоснованная надежда: он был настолько дорог Клаусу до пыток и плена, что стал единственной константой для создания фальшивой реальности.

Но это слишком самонадеянная версия, и Дориан не решается ее озвучить.

— Мы были близки, просто... по-другому, — находится Дориан. — Мне всегда казалось, что ты доверяешь мне больше, чем показываешь.

— Видимо, дерьмовая у меня была жизнь, раз я попытался начать с чистого листа, — философски замечает Клаус. В его тоне чудится какая-то злая насмешка, только непонятно, относится она к кому-то из них или к жизни вообще.

Дориан приподнимается на диване, чтобы посмотреть Клаусу в лицо. Клаус отвечает прямым долгим взглядом, и Дориану очень хочется знать, о чем он в этот момент думает, что чувствует, чего хочет. Потому что Клаус — это закрытая книга, и чем больше Дориан его узнает, тем сильнее убеждается, что не знает почти ничего. Что значат сухие факты биографии, если за ними не видно мыслей самого Клауса? Из его поступков можно только догадываться о его отношении к людям и событиям. Но насколько догадки Дориана, выросшего в совершенно иной среде, правильны? Может, Дориан и сам выдумал черты Клауса, как Клаус выдумал свою новую жизнь?..

От прикосновения к щеке Дориан вздрагивает и замирает. От неожиданности. И Клаус замирает тоже, но ненадолго: он ведет пальцами дальше, касается приоткрывшихся губ, спускается на шею. У Дориана сбивается дыхание. В невинных на первый взгляд движениях Клауса невинности нет и в помине, у него темный взгляд, затягивающий в пропасть.

Дориану и раньше было достаточно нескольких поцелуев Клауса, чтобы вспыхнуть. А сейчас, после ссоры, после непрекращающихся споров с самим собой и в ожидании конца Дориана ведет даже от такой малости, как взгляд, как прикосновения к лицу. В другое время он бы ускользнул, увлек бы Клауса в безопасность спальни, но сейчас даже риск быть застигнутыми Дориана не пугает, а распаляет. Каждый раз с Клаусом для него как последний, и отказаться от него или хотя бы отложить во времени — немыслимо.

Клаус нежен настолько, насколько может быть нежна сталь. Дориан седлает его бедра, беспорядочно осыпает поцелуями всюду, куда может дотянуться, и коротко поощрительно стонет, стоит Клаусу расстегнуть ширинку и обхватить напряженный член.

У Дориана руки дрожат от возбуждения, когда он дергает молнию на брюках Клауса, кусая губы от нетерпения. Тело Клауса в глазах Дориана безупречно, несмотря на небольшие шрамы здесь и там, и возможность трогать его сама по себе доставляет удовольствие. Дориан поклоняется телу Клауса, чувствуя себя верховным жрецом языческого божества.

За минувшие месяцы Дориан узнал, что Клаусу нравится в постели, и отточил на нем навыки оральных ласк. Клаус, как всегда, запрокидывает голову, со свистом втягивая воздух сквозь зубы, зарывается пальцами в волосы Дориана, сжимает. Заниматься любовью с Клаусом всегда немного больно, как и просто любить Клауса — больно.

Зато как сладко чувствовать руки Клауса на своем теле, как сладко соприкасаться с ним членами, как восхитительно скользить вместе в кулак Клауса. Это тоже немного больно, но Дориан смиряется с этим в очередной раз, принимая необузданность Клауса на грани грубости как его неотъемлемую часть. Он ловит взгляд Клауса и тонет в этом взгляде, в рваных движениях, во вздохах, в прикосновениях.

— Дориан...

От звучания собственного имени его прошивает током, жар прокатывается по телу и выплескивается наружу. Он стонет в голос, смаргивая слезы.

Как же так вышло, что это первый раз, когда Клаус зовет его по имени — по настоящему имени, а не прозвищем, которым Дориан себя нарек и короновал? «Эроика» наполнено профессиональной гордостью и оправданным высокомерием, но это имя для общественности, для устрашения врагов и наведения туману. Это другая сторона жизни, важная и ценная, но совершенно не подходящая к интимности момента для двоих. Для Клауса всегда хотелось быть не «извращенцем», не «графом Глорией», не «Эроикой» — «Дорианом». Почему это происходит именно сейчас?..

У Дориана снова маятник качается в другую сторону, и он в очередной раз абсолютно уверен, что Клаус всё помнит и только поджидает подходящий момент для исчезновения.

— Ты же не уйдешь, не попрощавшись? — шепчет Дориан, прислонившись лбом ко лбу Клауса и ненавидя себя за эту слабость. Он никогда не унижался до мольбы, а теперь, когда, казалось бы, восстановился хрупкий мир, не может не попросить.

— Я не собираюсь никуда уходить, — отзывается Клаус, откровенно недовольный таким поворотом разговора. И, как бы в подтверждение своих слов, стискивает бедра.

Дориан старается прижаться к нему теснее, всем телом, и говорит еще тише:

— Не сейчас, а... потом.

Дориан находит в себе силы отстраниться и получить ответ не только на словах, но и во взгляде, в выражении лица. Клаус смотрит на него очень долго, прежде чем... кивнуть.

Дориан молча быстро приводит себя в порядок и уходит. Сбегает, если быть точнее. Он до последнего надеялся, что Клаус возразит, что даст слово никуда и никогда не уходить. И этот кивок — как удар под дых. Дориана душит обида, которую он не может объяснить, но справиться с которой тоже не может.

Ночью Клаус снова приходит. Дориан перенимает у него дурную привычку и притворяется спящим, однако Клауса это не останавливает — он ложится рядом, обнимает со спины, не говоря ни слова. Он знает, что Дориан не спит, но не пытается ни объясниться, ни рассыпаться в обещаниях.

Горше всего то, что Клаус не дает слово, которое не сможет сдержать. И Дориан совершенно уверен, что этому лишь одна причина: Клаус всё вспомнил и собирается уйти.

Агента G Дориан почти ненавидит. За то, как он превосходно выглядит — явно готовился к встрече, подбирая туалет. За то, как держится с Клаусом — без страха, жалости и подобострастия, но с отчетливым восхищением, и не факт, что оно ограничивается признанием только профессиональных заслуг.

Но больше всего Дориан почти-ненавидит G за то, что тот забирает себе всё внимание Клауса, которым Дориан уже привык располагать безраздельно.

— Я распоряжусь насчет кофе, — принужденно улыбается Дориан, направляясь к двери.

Яснее ясного, что двум разведчикам есть о чем поговорить. И хочется угостить Клауса напоследок.

— Куда ты собрался? — хмурится Клаус.

Дориан замирает на полушаге. Он не ослышался?..

— Бонхэм и без тебя всё приготовит, — продолжает Клаус, игнорируя пристальный взгляд агента G. — Ты нужен мне здесь. Даже не пытайся оставить меня наедине с этим... человеком.

Клаус допускает заминку, прежде чем подобрать приемлемое определение для агента G. Который явился на эту встречу, нарядившись в красивое голубое платье и завив волосы, немало своим видом Клауса шокировав.

Дориан садится в кресло, с деланной беспечностью улыбается агенту G и украдкой долго-долго выдыхает. Он ошибся, Клаус ничего не вспомнил. Если бы вспомнил, то воспользовался бы любезным предложением Дориана побеседовать с G с глазу на глаз.

Клаус учиняет форменный допрос, вытряхивая из агента G истории столкновений с Эроикой во всех подробностях. Время от времени Клаус поглядывает на Дориана и получает едва заметные кивки: да, всё, что рассказывает агент G, — сущая правда.

В эти часы Дориана больше всего удивляет доверие Клауса. Он мог — должен был, говоря без купюр — заподозрить Дориана и агента G в сговоре, но вместо этого сверяет слова G с Дорианом. И сложно представить, какими расчётами, какими мыслями сейчас полнится его голова.

Впрочем, агент G не выглядит недовольным или оскорбленным подозрениями. К Клаусу он обращается «герр Эбербах» и мягко поясняет Дориану, что майор Эбербах временно отстранен от дел, потому и обращение не по чину.

— Можно подумать, психа кто-нибудь допустит к работе в разведке, — брюзжит Клаус, закуривая.

Это третья сигарета за те два часа, что он мучает расспросами агента G, и Дориан приятно удивлен: он опасался, что к этому времени пойдет третья пачка.

Агент G улыбается на редкость светлой улыбкой:

— Вы не псих, герр Эбербах. Во всяком случае, не были им, когда покидали госпиталь.

— Он не свел меня с ума, не надейтесь, — криво усмехается Клаус, и уголки губ агента G вздрагивают.

Дориан ловит это выражение, но не успевает над ним как следует поразмыслить, потому что G задает вопрос, от которого ненависть к нему становится взаправдашней.

— Вы вернетесь со мной в Бонн, герр Эбербах?

Клаус затягивается дымом и смотрит на Дориана. Агент G, явно заинтригованный, прослеживает этот взгляд. У Дориана самый безмятежный вид, напускать на себя который он тренировался годами, начиная с вызовов на ковер маменькой и заканчивая грозными окриками драгоценного майора. Тогда еще майора.

— Не вернусь, — наконец решительно объявляет Клаус.

У Дориана от облегчения слегка кружится голова. Он ждал приговор, а получает оправдание по всем статьям.

Агент G вздыхает, но настаивать не смеет. Он уезжает сразу, даже не оставшись на ужин, и Клаус провожает его взглядом из окна второго этажа.

Когда Дориан через три дня отправляется в Италию, Клаус едет вместе с ним. В этом году члены Галереи Проныр собираются в резиденции дона Волоболонте. При появлении Эроики и его Цербера (или же — Цербера и его Эроики?) шепотки в зале стихают, а потом возобновляются с утроенной силой. Клаус эти разговорчики игнорирует с нечитаемым лицом профессионального телохранителя — или профессионального разведчика. Дориан замечает, как один из жертв Клаусовой подозрительности и собственного любопытства при виде их парочки спешно ретируется из поля зрения. Клаус это тоже замечает и кривит губы в той самой ухмылке, от которой присутствующих мороз по коже продирает.

Дон Волоболонте Клауса не боится. В том числе потому, что накануне они с Дорианом побеседовали в приватной обстановке, и Клаус недовольно обещал никого не убивать и не калечить без острой на то необходимости. Дона Волоболонте такая формулировка вполне устраивает, к тому же он предпочитает не связываться с Цербером напрямую, а воздействовать на него через Эроику. И надо сказать, что это наименее травматичный вариант взаимодействия с Клаусом из всех возможных.

Титул Принца воров дает некоторые преимущества, но вместе с тем накладывает ряд обязательств. Хотя этот титул больше дань выдающемуся воровскому мастерству, чем атрибут реальной власти, Эроике как Принцу отводится почетная роль третейского судьи. Ничего слишком серьезного, скорее право первого среди равных разрешать споры, которые не удалось решить иными путями. Обычно эти «суды» всего лишь забава для собравшихся, хотя несколько раз Эроике доводилось рассматривать и более серьезные вопросы.

На этот раз в Галерее Проныр нет кровных врагов, и «суд» сводится к определению, кто из молодых и азартных воров лучше. Эроика когда-то получил свой титул, превзойдя в мастерстве бывшего Принца. Ему еще никто не бросал вызов, и каждый год он втайне надеется схватиться с достойным соперником. Но пока что из заметных противников у него был только Клаус, да и тот вовсе не из воров и стоит нынче за правым плечом, бдительно оглядывая зал и всем видом источая угрозу. У присутствующих еще слишком свежи воспоминания о предыдущей встрече с Цербером, чтобы хоть кому-то хватило безрассудства полезть на рожон или отпустить рискованную шутку.

Эроика и дон Волоболонте на правах хозяина дома придумали испытание, чтобы определить, кто из четверых молодых претендентов лучший. Эти четверо — разношерстная компания ребят, которых случай и воровские таланты привели в итоге на эту виллу, к прославленным преступникам, которые возвели кражи в ранг искусства. Эроика здесь царь и бог, и о его воровских подвигах ходят легенды. Клаус тайком ухмыляется, услышав байки о подвигах любовных, и Дориана жжет любопытство: как эти истории укладываются в его выдуманную реальность?

Испытание для новичков состоит из двух частей: полосы препятствий и собственно кражи. Идея с полосой препятствий принадлежит Клаусу. Когда, почти полгода назад, Дориан подхватил ее с энтузиазмом завзятого авантюриста, и с Клаусом они провели несколько прекрасных недель на этой вилле, занятые планированием. Теперь Дориан обозревает плоды трудов дона Волоболонте и удовлетворенно улыбается.

Полоса препятствий достаточно сложная, чтобы пройти ее смог только человек ловкий, тренированный и выносливый. Дориан собирается покорить ее первым, чтобы вдохновить новичков. Он не боится провала — он уверен в своих силах и жаждет напомнить всем о метафорической короне на своей голове.

А еще Дориан хочет впечатлить Клауса, который игнорирует красоту в классическом смысле, но никогда не закрывает глаза на физическое совершенство и филигранное мастерство.

Эроика — блистателен, Эроика — Принц. И среди всех присутствующих на испытаниях, в громе оваций Дориан ищет глазами только одного человека, чтобы убедиться: Клаус на него смотрит с тем же восторгом и обожанием, какого удостаивается только проверенное временем оружие, не дающее осечек. Это было бы оскорбительное сравнение, если бы Дориан не знал, что Клаусу нравится цвет полированной стали, запах пороха и тяжесть пистолета в руке. Быть для него воплощением этих пристрастий настолько же пьяняще, как видеть в самом Клаусе воплощение всех самых выдающихся произведений искусства разом.

Из Италии они отправляются во Францию. Дориан пробует уговорить Клауса навестить отца, но не настаивает, получив решительный отказ, и Швейцария остается за бортом их путешествия, которое напоминает медовый месяц: они вдвоем, в вихре любви и развлечений, и разлучаются лишь ненадолго, чтобы бурно отмечать воссоединение.

Из Франции едут в Португалию через Испанию, и Дориану не приходит в голову в чем-либо отказать Клаусу, будь то посещение казино или регата.

Встретить на пути алфавитов предсказуемо, хотя и странно — есть что-то сюрреалистичное в том, чтобы видеть Клауса подле себя, а не по ту сторону баррикад, в окружении агентов НАТО. Клаус на таращащихся на него Z и B не обращает внимания, а агенту G слегка кивает в знак приветствия, прежде чем отвернуться. Дориан виновато улыбается алфавитам и пожимает плечами: он бы покривил душой, если бы сказал, что рад их видеть. Перспектива потерять Клауса по-прежнему его пугает до полуобморочного состояния, а внезапно мелькнувшее в толпе лицо бывшего подчиненного запросто может стать триггером, который спровоцирует лавину воспоминаний.

Поэтому Дориан старается увести Клауса подальше от алфавитов. Угрызения совести глушатся доводами, что вспомнить о пытках и плене в такой прекрасный солнечный день — просто кощунство.

Вечером в номер доставляют роскошную корзину «Эроики». Клаус в душе, и Дориан тихо смеется наедине с собой, поглаживая нежные атласные лепестки. Цветы горят алым, источают умопомрачительный аромат. И их очень, очень много. Дориан решает собственноручно устроить романтический антураж и аккуратно вынимает с десяток роз, поправляет оставшиеся. Понимает, что хватил лишнего, и пытается воткнуть несколько роз обратно. Но второй стебель упирается во что-то твердое на дне корзинки, и Дориан тычет наугад, разрушая мягкую гигроскопичную подкладку. Под ней что-то есть.

Розы всем скопом летят на стол. Дориан выбрасывает зеленую ткань, злясь на собственную беспечность. Клаус никогда не дарил цветы, с чего ему начинать сейчас?

В корзине, обложенный со всех сторон пропитанной водой губкой, лежит тщательно упакованный сверток. Дориан осторожно разворачивает его, опасаясь обнаружить взрывное устройство и продумывая план действий на этот случай. Но в свертке лежит пистолет. Магнум, если быть точнее: Дориан не разбирается в огнестрельном оружии, но любимый пистолет майора Эбербаха узнает из тысячи тысяч. В том числе потому, что однажды из такого пистолета целились в него самого.

Мир Дориана рушится, когда он берет Магнум. Это не оружие Цербера — это любимый инструмент майора. В этот момент для Дориана Цербер и майор — два разных человека. И неизвестно, кто находится с ним рядом, всего лишь за дверью ванной. Кто путешествовал с ним, кто жил с ним, занимался любовью, крал картину... Кто? Цербер, влюбленный в Эроику эгоистичной и слепой любовью? Или майор, никогда не терявший себя, зато отыгравший эту роль как по нотам? Кто?!

— Положи пистолет, — раздается отрывистая команда, и она дает страшный и правдивый ответ на мучающий Дориана вопрос.

Оружие кажется тысячетонным. Дориан медленно поворачивается, держа Магнум, словно и правда может выстрелить, и упирается взглядом в Клауса. В полуголого Клауса, с влажными волосами, напряженного и готового к атаке. Это не Цербер — это майор Эбербах во всей своей убийственной красе.

Горло сжимает.

— Лжец, — хрипит Дориан.

Клаус настороженно следит за оружием.

— Не пристрели меня ненароком, — говорит он, и от этого так хочется пристрелить его не случайно, а целенаправленно.

Дориан кладет пистолет на стол, к рассыпавшимся розам. Какой мучительный контраст: смертоносное оружие и умирающие цветы. Дориану больно смотреть на эту картину, которая слишком аллегорична.

— Ты мог бы сказать мне, — с трудом выталкивает из себя Дориан. — Я бы подыграл.

Клаус проходит мимо него к столу, проверяет пистолет. Он настолько близко, что Дориан невольно задерживает дыхание.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я тебя обманул, — глухо отвечает Клаус и кладет пистолет обратно на стол. Поворачивается, делает шаг вперед — Дориан синхронно отодвигается назад. — Когда я очнулся в госпитале, то был уверен, что моя единственная задача — оберегать тебя. И я не понимал, где тебя носит, почему ты не вытащил меня оттуда.

От этих слов Дориан вздрагивает и отступает еще дальше. Он никогда не задумывался, как выглядело для Клауса пробуждение, какими были его дни в госпитале. А теперь Дориана гложет иррациональное чувство вины, хотя он не знал и не мог знать.

Клаус криво ухмыляется, продолжая наступать:

— Сбежать оказалось непросто, но я видел перед собой цель и игнорировал преграды. Сейчас я думаю, что мое появление выглядело странно, но тогда я был уверен, что возвращаюсь домой.

Дориан запинается о кровать и падает. Не сопротивляется, когда Клаус оказывается сверху, пригвождая запястья к кровати, прижимая всем телом к постели — не сбежать, даже если захочется. Но Дориану бежать не хочется — ему нужна наконец-то правда, а не полуложь.

Клаус обжигает дыханием, склоняясь ниже, и продолжает свою исповедь-обвинение тише и злее:

— А потом я вспомнил, как все было на самом деле. Знаешь, как ужасно открыть однажды глаза и не понимать, где ты находишься и почему? Помнить пытки, а потом — провал в памяти, хотя лучше бы наоборот? А самое непонятное, — его хватка на запястьях Дориана становится еще тверже, наверняка до синяков, — как ты вел себя. Мне казалось, что я сошел с ума, что придумал вообще всю свою жизнь, тебя, НАТО, даже пытки...

— Давно? — сдавленно шепчет Дориан.

Клаус смотрит ему прямо в глаза, словно проникая в самые потаенные помыслы. Клаус смотрит так, будто для него все колебания Дориана, все метания, все страхи — как на ладони.

— Давно, — сухо подтверждает Клаус. И, не успевает Дориан задать следующий вопрос, безжалостно прибавляет: — Еще в Англии. В то полнолуние.

Говорят, что жизнь переносится перед глазами за мгновение до смерти. Если так, то Дориан вот-вот умрет от разрыва колотящегося сердца, потому что в памяти восстает, как Клаус странно вел себя той ночью и несколько дней после, как делил с Дорианом постель, как «вынужденно» согласился на встречу с агентом G...

Но теперь Дориан видит поступки Клауса в истинном свете. Клаус спровоцировал ссору той ночью, чтобы выиграть время и разобраться в ситуации. Дориан бы раскусил его, если бы Клаус не получил несколько дней форы и не подстроился под обстоятельства, ухитрившись раздобыть информацию прямо у Дориана под носом и использовать ее так, что никто ничего не заметил. А потом, должно быть, вспомнил всё до конца.

Клаус подвел Дориана к мысли пригласить агента G и «отказался» возвращаться, преследуя собственные цели. Какие? О, Дориан хотел бы это знать! Похоже, возможность разгуливать по всей Европе с легендой о психическом расстройстве стоила всех неудобств!

— Ты меня использовал! — шипит Дориан и брыкается, но Клаус только сильнее стискивает его запястья и прижимает всем телом к кровати.

Взгляд Клауса скользит от глаз чуть ниже, и у Дориана от этого начинает покалывать в губах. Этот взгляд ему слишком хорошо знаком, Дориан всегда плавится под ним. И даже сейчас, зная всю отталкивающую правду, Дориан невольно облизывает губы, замирает в ожидании.

— Считай, что у нас взаиморасчет, — возражает Клаус и — боже! — действительно целует.

Дориан до последнего не может поверить, что всё вскрылось, что всё разрешилось. И что его метания и страхи оказались напрасными. Но Клаус перестает сжимать запястья, нежно скользит пальцами по раскрытым ладоням, не прекращая целовать. И Дориан закрывает глаза, отдается чувствам, отдается Клаусу, переплетая с ним пальцы. У него с души падает тяжелый камень, и мир видится еще более прекрасным, чем когда-либо прежде.

— Ты ужасен, — выдыхает Дориан Клаусу в губы. У них в этот момент одно дыхание на двоих.

— Ты тоже, — ничуть не раскаивается Клаус. Однако и не обвиняет ни в чем. — Но мы никогда не претендовали на добродетельность.

От этого «мы» теплеет в груди, и Дориан подается навстречу.

Клаус целует снова, выбивая из головы все мысли. Но где-то на периферии сознания бьется воспоминание, как Дориан клялся в готовности подыграть ему в любой авантюре, в любом притворстве. Видимо, пришла пора исполнять свои обещания.