Actions

Work Header

С чистого листа

Work Text:

Имя Карл мне не нравилось. Я был уверен, что оно не мое, хотя и не мог вспомнить собственное. В голове вертелось что-то на «К», но дальше каких-то бесполезных неясных ощущений дело не шло. Пришлось соглашаться на Карла — не быть же мне не только беспамятным, но еще и безымянным.

Отвратительно проснуться, не понимая где ты и как здесь оказался. Но куда хуже при этом еще и не помнить, кто ты сам такой. Колин, которому я был обязан жизнью и кровом, уговаривал не напрягаться и не пытаться выдумать факты биографии, выдавая это за возвращение воспоминаний. Он считал, что память вернется естественным образом. По крайней мере, надеялся на это. Хотя я был не склонен доверять мнению студента, еще даже не окончившего медицинский колледж, выбирать не приходилось.

Уличный кот, которого я окрестил Мишей — странная какая-то кличка, откуда только всплыла? — куда-то подевался. Уже четвертый день, возвращаясь с работы, я не видел его у дома, хотя обычно он встречал меня каждый вечер и терся об ноги, выпрашивая лакомство. Неужели снова какие-то уроды его гоняют? Эта мысль мне не нравилась. Не могу сказать, что люблю животных вообще или кошек в частности, но как пройти мимо, если всякие безмозглые бездельники мучают животное, вместо того чтобы учиться или заниматься другим полезным делом? Разогнать тех идиотов было минутным делом, зато кот оказался благодарным. Наверняка не последнюю роль в его ежедневном признательном мурчании играл тот факт, что я Мишу регулярно подкармливал. А теперь он куда-то пропал.

Колина дома не было. Зато на кухонном столе обнаружился рекламный проспект: в город привезли скульптуры и картины, выставка открывается завтра. Я люблю искусство? Вглядываясь в изображенный на проспекте бронзовый бюст юноши с правильными чертами лица и длинными кудрявыми волосами, я искал в себе ответ на этот вопрос. Кажется, к искусству в целом я был равнодушен. Но конкретно этот бюст всколыхнул во мне какие-то смутные ассоциации. Мне казалось, что я видел живого человека, с которого словно отливали его. Он должен быть... блондином? Да, верно. И глаза должны быть ярко-голубыми, как у Колина.

Но попытка ухватиться за волосы и глаза и вспомнить черты лица, мимику, имя — хоть что-то! — закончилась приступом головной боли. Выругавшись, я положил проспект обратно и занялся приготовлением ужина. Колин был непривередлив в еде, я тоже, тем более что с разрешения моего недодоктора ел нормальную пищу, а не всякую диетическую дрянь.

Судьба Миши не давала мне покоя, я постоянно возвращался мыслями к этому дворовому коту, к которому, оказывается, успел привязаться за месяц. Ничего удивительного: в моей жизни из близких существ были только Колин да этот кот. Я не помнил родных, друзей, жену, если вообще был женат. Во всяком случае, обручального кольца на мне, по словам Колина, не было. Зато на мне были настоящие наручники.

Старший брат Колина разбился в автомобильной аварии. Думаю, именно из-за этого он и ринулся вытаскивать меня из искореженной дымящейся машины: подсознательно искупал вину за другую смерть, пусть и случившуюся не по его вине. Колин бы вытащил и других людей, оказавшихся со мной в машине, если бы их не раздавило насмерть. Мое выживание — удивительное стечение обстоятельств и заслуга шальной удачи. Разумеется, я не помню никаких подробностей, но сомневаюсь, что, избитый и с закованными в наручники руками, я имел большие возможности для маневров. Не представляю, чем руководствовался Колин, когда спасал меня. Любой человек на его месте счел бы меня преступником, получившим по заслугам.

Я не считал себя преступником. У меня не было каких-то особо кровожадных мыслей или порывов, кроме закономерного желания надрать уши студентам в соседней квартире, когда в третьем часу ночи они начинали фальшиво завывать песни под гитару. И я не одобрял воровство и любое другое социально неприемлемое поведение. Но почему-то же я оказался в наручниках? Колин выдвигал предположение, что я несчастная жертва преступников, но эта версия мне тоже не нравится. Не вижу и не позиционирую себя как жертву. Но, конечно, знание о наручниках и потенциальных проблемах с законом заставляло меня соблюдать осторожность и не идти в полицию с заявлениями. Возможно, я преступник, не помнящий, что совершил. Однако незнание проступка не освобождает от ответственности за его совершение, а мне не хотелось попасть за решетку, когда я даже не знаю, кто я и что сделал.

Отсутствие документов и страховки не позволяло обратиться в больницу. Однако Колин, который учился на врача, справлялся вполне неплохо, да и мое состояние после аварии было далеко не критическим. Пара трещин в ребрах, и то полученных вряд ли в машине, да ушибы и ссадины — свидетельства избиения. Когда я пришел в себя, тело болело адски, особенно трещала голова. Неудивительно, что я все забыл, если мне хорошенько наподдали по мозгам.

Не помня ничего о себе, я сохранил общие знания и навыки, список которых все пополнялся, когда я сталкивался с какой-нибудь новой проблемой. На сегодняшний день я знал, что умею снимать наручники, говорить на нескольких языках, готовить съедобную еду из мало-мальски подходящих продуктов, чинить машины... Последний навык был особенно полезен: он приносил деньги. Лучше всего я ладил с машинами немецкого производства, хотя и с остальными умел обращаться. Если бы не эти выдающиеся способности к механике, черта с два меня бы приняли на работу в автомастерскую без документов.

Когда ужин был готов, я все же отправился на поиски Миши, совместив это с перекуром. Колин страдал аллергией и мирился с тем, что я иногда приношу на джинсах кошачью шерсть. Ну а я не злоупотреблял его терпением и не курил в квартире.

Миша нашелся спустя десять минут поисков. Он выбежал на заискивающее «биз-биз-биз» откуда-то из подвала, отощавший и возбужденный. Сожрал в один присест кусок мяса, оторванный от нашего сегодняшнего ужина, облизнулся, намекая, что не прочь получить добавки. Но домой меня не отпустил, а, оборачиваясь и настойчиво мяукая, повел за собой в полутьму подвала. Дверь, я знал, была закрыта, и не было щелей, в которые мог бы пролезть взрослый кот. Но все же из любопытства я спустился по ступенькам.

Внизу, у самой двери, стояла коробка, в которую Миша запрыгнул. А в коробке пищали и копошились три котенка. Миша оказался девочкой. И к тому же окотился.

Пришлось идти за новой порцией мяса и искать подходящую миску для воды: зоомагазина рядом не было. Миша с удовольствием подкрепилась и улеглась обратно в коробку, громко мурча. Котята тут же к ней присосались. Колин будет в восторге.

Течение нашей жизни было размеренным, и даже такое событие, как пополнение дворового кошачьего семейства, заслуживало внимания. Для Колина, конечно, спасение меня тоже было нечто из ряда вон, однако с тех пор прошло больше четырех месяцев, и впечатления немного притупились. Колин до сих пор частенько вслух гадал, кто я и что случилось, склоняясь к версии, что я полицейский и работал под прикрытием. Паршиво, видимо, работал, если оказался избитым и в наручниках. Жаль, что моих конвоиров уже не допросить.

С утра мы расходились каждый по своим делам: я шел на работу, а Колин — в колледж, после занятий сразу убегая на подработку. Деньги, которые платили в автомастерской, позволили нам не только залатать бреши в бюджете, образовавшиеся из-за того, что Колин покупал для меня медикаменты, но и выйти в существенный профицит, перейдя на нормальную еду. Мы даже умудрялись откладывать деньги про запас, хотя каждый день я тратился понемногу на Мишу. На сигаретах из-за кошки пришлось экономить. Мне казалось, что я не привык считать каждый раппен. Мне казалось, что я вообще привык рассчитываться в другой валюте. Но в какой?

Колин вернулся, как всегда, поздно, но радостный и довольный. Я не был любителем почесать языком, поэтому Колин говорил за двоих, оживленно блестя глазами и жестикулируя. В разговорах я обычно смотрел ему прямо в глаза, чем первое время доставлял дискомфорт — потом Колин привык и лишь шутил, что чувствует себя как загипнотизированный кролик перед змеей. «Лестное» сравнение, ничего не скажешь.

Внешность Колина можно назвать типичной для выходца из Ирландии: рыжие вихры и небесно-голубые глаза. Среди коренных швейцарцев он резко выделялся своей огненной шевелюрой. Он был хорош собою, но лично меня интересовали только глаза: я смотрел в них и искал ассоциации, воспоминания, но получал пока лишь безотчетную глухую тоску и головную боль. У кого из моей прошлой жизни были похожие глаза? У кого-то из родителей? Возлюбленной? Лучшего друга? Я не мог вспомнить. И поэтому я просто смотрел.

После ужина Колин занимался самообразованием, а я листал периодические издания, которые уносил с собой из автомастерской. Владение несколькими языками давало свои преимущества: я читал статьи на немецком, английском и французском, просеивая огромное количество информации в поисках хоть пары строк о себе. Не могло же такого быть, чтобы меня совсем не искали? Я наверняка кому-то нужен, кто-то наверняка волнуется о моей судьбе и ищет меня. Тщетно! Либо я не замечал очевидного, либо искомое публиковалось еще до того, как я начал пристально следить за заметками.

Поскольку квартира была малогабаритной, спать приходилось вдвоем на раскладном диване. Имея почти двухметровый рост, я умещался на нем с трудом, но не роптал: мне казалось, что я могу спать и в куда менее комфортных условиях.

Свой выходной я проводил на выставке. Колин идти со мной отказался, сославшись на дела. Возможно, он просто не любитель искусства, а рекламный проспект принес исключительно для меня. Колин был славным парнем, и мне очень хотелось отблагодарить его за все, что он для меня сделал.

Больше всего времени я потратил на приглянувшийся мне бюст юноши. Первым делом изучил информационную карточку, но тут меня поджидало разочарование: вряд ли я мог знать скульптора или модель, живших два века назад. Из других предметов ничто не зацепило: здесь были картины и статуэтки, но сами по себе они меня не интересовали.

В надежде, что реальный предмет даст больше зацепок, я ходил вокруг бюста кругами, рассматривая под разными углами и вызвав подозрения у смотрительницы. Увы! Что сам бюст, что его изображение не пробудили никаких воспоминаний, и из художественной галереи я выходил в отвратительном расположении духа: и из-за этой неудачи, и из-за того, что бюст стал причиной ностальгической тоски. Я не понимал, по ком тоскую, и это тоже злило.

Решив не тратить остаток дня на безделье, я отправился в автомастерскую. Оплата была сдельной, а работы всегда хватало, в отличие от денег. Ленц, управляющий, был рад меня видеть, как всегда, и тут же подсунул очередного «немца». Настроение стало понемногу улучшаться.

Прошло, наверно, несколько часов, когда мое внимание привлек разговор. Во-первых, было странно услышать здесь английскую речь с типичным британским акцентом. А во-вторых, голос. Не могу сказать, что я узнал или вспомнил его, но словно что-то внутри заставило меня бросить дела и, вытирая руки тряпкой, выйти посмотреть на посетителя.

Это был молодой мужчина, очень красивый. Он был похож на бюст из галереи, но эмоции делали его лицо более привлекательным, чем было застывшее маской лицо бронзового юноши. Мужчина, видимо, был состоятелен: его одежда, хоть и была непотребно яркой и вызывающей, была хорошо скроена и пошита, а многочисленные украшения, насколько я мог судить, были далеко не бижутерией. Волосы были собраны за спиной, но несколько кудрявых медово-золотистых прядей выбивались, падая на лицо. И это лицо при моем появлении страшно побелело.

Ленц, стоявший ко мне спиной, оглянулся и улыбнулся с облегчением. Он говорил по-английски не очень хорошо и был рад перепоручить мне платежеспособного клиента, не заметив, что этот самый клиент при виде меня стал похожим на привидение. Неужели он узнал меня? Мы знакомы? Кто он? И кто, черт подери, я сам, если вожу знакомство с такими людьми?!

— Я... я с радостью воспользуюсь услугами вашей автомастерской, — сбивчиво произнес блондин.

У него был приятный голос с какими-то чарующе-обольстительными нотками. Мне почему-то подумалось, что он гомосексуалист, но это было совершенно неважно. Куда больше меня удивило, что он сумел взять себя в руки и через секунды делать вид, будто не знает меня. В чем дело, мы с ним на ножах? Или Колин прав, и я действительно работал под прикрытием, пока всё не полетело к чертям, а сейчас передо мной один из сослуживцев или, наоборот, врагов?

В любом случае я не мог позволить себе упустить такой источник информации. Шагнув вперед, я впился взглядом в это красивое лицо, принявшее безмятежное выражение.

— Вы меня узнали! — сказал я резче, чем хотелось бы. Ленц с его неважным английским едва ли меня понял, но напрягся, явно готовясь отчитать за неподобающий тон.

Блондин снова побледнел, глаза — те самые, ярко-голубые, — распахнулись широко и неверяще.

— Узнал? — прошептал он. — Как бы я мог не узнать вас?! Даже оденьтесь вы в робу или монашескую рясу!

Ленц кашлянул, напоминая о себе. Я повернулся к нему:

— Берусь за его машину, несмотря на ее состояние.

Блондин, судя по его кивку, неплохо понимал по-немецки. Зачем тогда он ломал комедию, заставляя несчастного Ленца выуживать из памяти давно забытый английский? Не мог же он нарочно привлекать к себе внимание, чтобы... что? Мне однозначно стоит соблюдать осторожность.

К блондину я обращался уже более сухо и деловито:

— Я отремонтирую вашу машину. А если вы ответите на несколько моих вопросов, то договоримся о скидке.

Вообще-то предоставление скидок было в компетенции Ленца, но я не сомневался, что в отношении конкретно этого клиента будет несложно продавить особые условия. И действительно, Ленц безропотно согласился, как и сам клиент.

Оказалось, что его машина заглохла в двадцати минутах ходьбы от нас. Едва мы вышли за ворота автомастерской, как блондин, сияя безупречной улыбкой, заговорил:

— Майор, как же я рад, что вы живы! Я уже начал отчаиваться, что смогу отыскать ваши следы. Если бы я не был атеистом, то увидел бы в нашей встрече волю Провидения!

Я молчал, жадно впитывая информацию. Моя неразговорчивость блондина, видимо, не особо удивила или насторожила — он продолжал, щурясь из-за яркого света:

— Вы здесь на засекреченной операции? Ваши алфавиты ничего мне не сказали, даже агент G! Но клянусь, я буду молчать, что встретил вас здесь. Я лишь хотел... найти ваши останки. — Внезапно он рассмеялся, и в этом смехе мне почудились немного истерические нотки. — Как же дико звучит! Ведь я поверил, что вы пропали без вести. А с учетом всех обстоятельств... я думал, что больше никогда вас не увижу.

Из этой сбивчивой эмоциональной речи я извлек меньше, чем хотелось бы. Нужно подтолкнуть блондина в нужную сторону, пока шок от нежданной встречи не прошел.

— И куда вы собирались девать мои останки, если бы нашли их? — поинтересовался я и похлопал себя по карманам спецовки. Жутко захотелось курить.

— Как куда? — очень натурально изумился блондин, продолжая вышагивать рядом со мной по залитому солнцем тротуару. — Перевез бы в Германию. Зная вас, я был уверен, что вы бы предпочли покоиться в родной земле.

От предложенной сигареты он отказываться не стал, но прокомментировал с ощутимым удивлением:

— А вы основательно подошли к маскировке. Обычно вы курите другие.

Он назвал марку, которая сейчас была мне не по карману. Но я, значит, не ошибся: обыкновенно я мог позволить себе дорогие вещи. А еще я немец. И военный. Интересно, откуда у меня в таком случае взялся друг-англичанин? Или враг-англичанин. Я не мог сбрасывать со счетов версию, что этот тип узнал обо мне заранее и теперь потчует меня ладно сочиненной легендой. Жаль, что проверить это я пока никак не мог.

— Как вы вообще тут оказались? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос не выходил за рамки естественного интереса.

Блондин оживился, снова разулыбался. Ему, казалось, вообще было настолько хорошо и радостно в эти минуты, что он весь сиял, излучая восторг от происходящего. Это немного озадачивало: либо меня нашел заклятый враг, который тешится моей слепотой, либо... кто? Лучший друг? Любовник? Нет, не похоже, чтобы между нами были такого рода отношения.

От этой мысли меня кольнуло сожалением, и это мгновенно отрезвило. Блондина я слушал, отодвинув на задний план несрочные вопросы.

— Здесь проходит выставка, на которую привезли одну очаровательную статуэтку. Мне нужен был хороший предлог, чтобы приехать сюда: я смог узнать, где примерно терялись ваши следы. Но, конечно, я не мог рисковать вашей безопасностью: за мной могли бы следить, а выставка и кража статуэтки — это достаточно убедительное прикрытие.

Так он вор! Вор произведений искусства!

И по какой-то причине этот вор ринулся на мои поиски в другую страну, причем рассчитывая найти хладные останки. Кажется, та авария, как ни парадоксально, спасла мне жизнь.

Но надо было срочно решать, что делать дальше. Долго я не смогу водить за нос этого вора, который, зацепившись за привычную тему, говорил о статуэтке, которую собирался украсть для отвода глаз. Я даже вспомнил ее: видел этим утром, когда был в галерее.

Что если он мой враг? Тогда он наверняка уже знает о моей амнезии, иначе удивился бы столь теплому приему. Если он на моей стороне? Тогда с его помощью мне будет проще действовать дальше.

Был только один способ проверить.

— Как мне к вам обращаться? — спросил я, когда вор немного выдохся от тирады про статуэтку.

Я был готов, как думал, к любой реакции. Был готов увернуться от удара, броситься за укрытие, напасть в ответ. Вор выдал наименее вероятную и очень странную реакцию: он погрустнел и, печально вздохнув, пожал плечами:

— Как вы обычно называете своих клиентов, майор. Вы ведь спрашиваете для поддержания легенды?

— Нет. Я спрашиваю об этом, потому что мне отшибло память из-за автомобильной аварии.

Вор оторопело остановился, мне тоже пришлось притормозить. Но он не нападал. Он напряженно вглядывался в мое лицо, словно ища подсказку и не находя ее.

— Так как вас зовут? — повторил я.

— Дориан, — выдохнул вор, не сводя с меня потрясенного взгляда. — Дориан Ред.

— Дориан, — повторил я, привычно уже пытаясь выцепить какие-нибудь ассоциации, воспоминания, эмоции. Но нет — совсем ничего. Странно.

От того, как я произнес его имя, Дориан как-то судорожно вздохнул. В чем дело? У меня внезапно прорезался ужасный акцент? Я неправильно поставил ударение?

— Я... я просто не могу поверить, — охрипшим голосом пробормотал Дориан. — Вы не помните меня.

— Сожалею, — сухо ответил я.

Дориан покачал головой, завороженно повторил:

— Сожалеете. Да вы и правда все забыли.

От этого растерянного замечания я нахмурился. Что такое? У нас были настолько плохие отношения, что я не могу сожалеть, что забыл Дориана? Тогда зачем он примчался за тысячи километров, чтобы найти меня живого или мертвого?

— Мне нужно, чтобы вы рассказали мне всё обо мне. Всё, что знаете, — исправился я. Рассчитывать на большое количество информации не приходилось, но в моем положении ценна была даже самая малость.

Мы снова пошли вперед, потом доставили заглохшую машину — почему-то я не удивился увидеть крикливо-красный «Мерседес» — в автосервис, и я занялся осмотром. Дориан рассказывал и рассказывал: оказывается, он знал обо мне так много! Не похоже, чтобы шапочный знакомый или неприятель мог быть так подробно информирован о моей жизни. Если, конечно, это не мистификация с целью ввести меня в заблуждение и использовать в каких-то грязных играх.

Дориан выдал обо мне сведений на целое досье: от основных фактов биографии до предпочтений в еде. Я действительно любил жареную картошку и растворимый кофе и нос воротил от чая, который обожал Колин, оправдывая свои полуанглийские корни. Кто Дориан такой?

К вечеру машина была как новенькая. Ленц пару раз заглядывал, услужливо предлагая клиенту то содовой, то чаю, то перекусить. Никогда бы не подумал, что в этой заурядной автомастерской кто-то может удостоиться таких почестей.

Рабочий день был окончен, и Дориан вызвался отвезти меня. В этом не было необходимости, однако я согласился, но указал совсем другую дорогу. Мне нужен был зоомагазин, но еще больше — возможность проверить слова Дориана, связавшись с Шлоссом Эбербах. В городе была телефонная станция, где можно было найти нужные контакты. Конечно, оставалась вероятность заблаговременной подмены телефонной книги, но подобные опасения граничили с паранойей.

— Клаус, ты уверен, что тебе нужно именно сюда? — недоуменно уточнил Дориан, остановившись у зоомагазина.

Я заверил его, что все верно. Мы незаметно и как-то совершенно естественно перешли к более непринужденному общению, хотя Дориан, казалось, был шокирован предложением обращаться ко мне по имени. Что поделать — мне ласкало слух, как он произносил «Клаус».

Немного повздорив — Дориан настаивал на том, чтобы быть моим водителем и дальше, — мы все же разошлись. В зоомагазине я приобрел товары для Миши, усмехнувшись: выбор клички для кошки после рассказа Дориана о Медвежонке Мише предстал в новом свете.

После зоомагазина я зашел на телефонную станцию — на мою удачу, сегодня у них был продленный рабочий день. Контакты Шлосса Эбербах нашлись в толстом истрепавшемся телефонном справочнике. Если мои недоброжелатели озаботились его подменой, то проделали весьма кропотливую работу.

Закрывшись в телефонной кабине, номер Шлосса Эбербах я набирал с замиранием сердца. Мне казалось, что это название мне знакомо, но, помня слова Колина, я понимал, что могу принимать желаемое за действительное.

Мне ответили спустя несколько гудков. Я не узнал и не вспомнил голос отвечавшего.

— Мне необходимо поговорить с герром Эбербахом, — твердо попросил я.

Трубка замолчала, мне даже показалось, что это связь забарахлила.

— Господин Клаус? Это вы?!

— Да, это я.

Второй раз за день я выслушал, как совершенно неизвестный мне человек радуется тому, что я жив и относительно здоров. Это было приятно. Куда хуже было бы оказаться не только без памяти, но и без друзей и родственников.

С трудом мне удалось убедить человека на том конце провода успокоиться и взять себя в руки. Я не мог обещать, что скоро вернусь домой, и потому ограничился общими обтекаемыми фразами. Зато я узнал, что мой отец находится в Швейцарии: он тоже не сидел на месте и развернул полномасштабные поиски. Выходит, меня уже нашел Дориан, пусть и по чистой случайности, и ищет отец. Наверняка только ими дело не ограничивается. Стоит быть вдвойне осторожнее.

Выйдя на улицу, я удобнее перехватил пакет с покупками и закурил. Как и ожидалось, Дориан решил не отступаться от идеи разузнать обо мне побольше и теперь следил за мной. Мне удалось оторваться от него на полпути к дому. Возможно, я действительно разведчик, иначе откуда бы у меня взялись познания и навыки, совершенно не нужные обывателю? А Дориан и правда не так уж прост, раз сумел столь долго продержаться, несмотря на мои ухищрения. Видимо, мы друг друга стоим.

Колин выслушал меня с открытым от восторга ртом.

— Так ты и правда разведчик! — воскликнул он, подпрыгнув от избытка чувств на диване. — Вау, это так круто!

Мне не стоило забывать, что ему всего-навсего девятнадцать. Если верить Дориану, я старше Колина на девять лет.

На следующий день Дориан предсказуемо пришел в автомастерскую. Я ожидал увидеть его ближе к обеду, но он явился с самого утра, явно не выспавшийся, всем видом выражая неудовольствие по поводу того, что накануне я сумел запутать следы и оставить его ни с чем.

Пока я ковырялся во вчерашнем «немце», Дориан делился со мной историями наших совместных вылазок: я не мог не спросить, как разведчик пересекся с вором. Мы говорили по-английски, минимизируя интерес к нашей беседе заглядывавшего Ленца. Дориан сознался, что до последнего надеялся найти меня живым, пусть это и казалось чем-то из разряда чудес. Потому он и рассекал по Швейцарии на душераздирающе красной машине, эпатировал всех своим видом и упорно говорил на родном языке, стараясь привлечь к себе как можно больше внимания и, если бы я был жив, заставить меня выйти на связь. Иронично, что его усилия привели к нужному результату, хотя и совершенно иными путями, чем он планировал.

Судя по всему, у нас были довольно... бурные отношения. И какая-то часть меня задавалась вопросом, что лежало в основе этих отношений. Дориан, думая, что я не замечаю, бросал на меня долгие взгляды, полные необъяснимой надежды. И я прекрасно помнил, как он удивился моей сдержанной реакции на его появление и как он весь замирал, если я называл его по имени. Английский язык имел свои недостатки: мне казалось, что на немецком мы бы давно перешли на «ты», но Дориан иногда все же сбивался на формальное «майор» вместо «Клаус».

Кем он мог мне приходиться? Слишком он... притягателен для просто друга. Я бы поверил легко, если бы он оказался моим заклятым врагом или моим любовником. Бывшим.

Пока что эта теория казалась наиболее логичной: когда-то нас связывали не только рабочие отношения, но потом что-то случилось, и связь прервалась. Это объясняло, почему меня тянуло к бюсту красивого юноши и почему я мог подолгу смотреть в ярко-голубые глаза Колина — я искал, даже не помня их, совсем другие глаза.

Пусть меня раздражала манера Дориана одеваться, его привычка флиртовать с мало-мальски симпатичными мужчинами — в число их вошел и Ленц — и сквозивший во всем его облике откровенный гедонизм, похожий на банальное отсутствие самодисциплины, он все же мне нравился. Не так, как, вероятно, нравился когда-то — мне не хотелось трахнуть его прямо в автомастерской, однако же он нравился мне намного больше, чем я сам от себя ожидал.

Во время перерыва мы отправились вместе обедать. Мне все еще нужна была информация, и как можно больше, а Дориан все еще был готов предоставлять ее, не прося ничего взамен. Это было подозрительно, однако выбирать не приходилось.

Я думал, что Дориан захочет посетить самое пафосное заведение в городе. Но он безропотно согласился на дешевую забегаловку, где подавали большие порции недурной на вкус еды, не задирая цены. Ему хватило ума не предлагать пойти в другое заведение за его счет. Наверно, он и правда хорошо меня знал.

Когда мы вернулись в автомастерскую, Ленц огорошил меня новостью: кто-то звонил и искал меня. Мы с Дорианом напряженно переглянулись: кто это мог быть? Мой отец, которому передали весточку обо мне и просьбу вернуться в Германию? Мой алфавит, которому Дориан пока ничего не сообщал, сподобился тоже отыскать меня? Или же на мой след вышли те, по чьей вине я был здесь и сейчас, без воспоминаний, но с огромным желанием отыграться?

Хотя я по-прежнему не мог доверять Дориану, пришлось идти ва-банк. Я поручил ему связаться с наиболее толковым, лояльным и сообразительным агентом из алфавита и отдать распоряжения от моего имени: нужны документы, причем достаточно качественные, чтобы с ними можно было пересечь границу, а также поддержка в Германии. И все это как можно скорее, пока у нас есть фора, а моя паранойя не переросла в проблему, достойную внимания профильного врача.

Однако Дориан не успел ничего выполнить. Мне снова позвонили и потребовали явиться в назначенное место, шантажируя жизнью Колина. Его назвали моим любовником, но было не время для споров: дрожащий голос Колина подтверждал, что похитители не блефуют. После всего, что он для меня сделал, я не мог оставить его на растерзание.

— Планы меняются, — хмуро сообщил я Дориану. Наверняка теперь он предпочтет выйти из этого дела, принявшего опасный оборот. Сказать по правде, я не мог винить его за это. Но надеялся, что Дориан сделает мне еще одно одолжение, все-таки связавшись с алфавитом.

— Я слышал, — отозвался Дориан с непроницаемым лицом. После живых и ярких эмоций было странно видеть его таким неподвижным, практическим мертвым, как тот бюст из художественной галереи. — Каков план теперь? Будем вызволять твоего... Колина?

— Я его не брошу. — Пытливо глядя на Дориана, я решительно спросил: — Что насчет тебя? Неужели собираешься тоже участвовать в этом?

Дориан взлохматил волосы — сегодня они были распущены и красивыми волнами лежали на плечах, блестя при движении.

— Не могу поверить, что говорю это, но да, я собираюсь участвовать! — зло прошипел он.

Облегчение, которое я испытал в этот момент, вряд ли отразилось внешне. Однако я был по-настоящему рад. А негодование Дориана, конечно, вполне понятно: не каждый будет в восторге от перспективы рисковать собой. Что же у нас были за отношения, если Дориан до сих пор готов прийти мне на помощь по первому зову или даже без зова, по своей инициативе? И какого черта мы расстались, если его до сих пор очевидно влечет ко мне?!

Я предупредил Ленца, что вынужден спешно уехать — благо, последняя машина, за которую я нес ответственность, была отремонтирована и готова к встрече с владельцем. Ленц честно рассчитался со мной и, кажется, был даже счастлив избавиться и от меня, и от нервировавшего его своим флиртом Дориана.

Первым делом мы поехали домой. Я примерно представлял, что буду делать в случае успешного вызволения Колина, и для этого требовались его документы, а также деньги. Дориан брезгливо сморщился при виде небогатой обстановки, особенно его возмутил старый раскладной диван, на котором мы с Колином спали. Чтобы не раздражать его утонченный вкус еще больше, я отправил Дориана позаботиться о кошке Мише, всучив ему купленный накануне корм.

Без молчаливого осуждения Дориана я собрал вещи очень быстро. Миша, недовольная вниманием незнакомого человека к ней и ее котятам, есть предложенный корм не стала, зато выбралась из подвала и провожала нас взглядом, когда мы уезжали.

— Мне понадобится оружие, но где его взять? — размышлял я вслух.

Дориан криво улыбнулся:

— В чем проблема, майор? Скажи мне, что нужно, и я достану это тебе!

— Украдешь? — фыркнул я.

Дориан рассмеялся — холодно и высокомерно:

— Зачем красть? Я — принц воров Эроика, мне все отдадут и так!

Эроика! Я стиснул ручку автомобильной двери, пережидая внезапный и сильный приступ головной боли. Имя Дориана не вызвало у меня никаких ассоциаций, никаких эмоций, зато звучание его прозвища было как удар током. Я знал, что эроика — это сорт роз. И еще я знал, что Эроика — это вор, искусный и блистательный. Вор, который хотел украсть у меня картину. И это было мое собственное знание, мое воспоминание — первое и пока что единственное.

— Клаус, тебе плохо?!

Я покачал головой, закрыв глаза. Мне было очень, очень хорошо от того, что темноту неведения прорезал хотя бы один крошечный лучик воспоминаний. Хотя физически мне и правда было паршиво.

— Все в порядке, — пробормотал я, мечтая о чашке крепкого кофе. — Я тебя вспомнил.

Дориан хорошо водил машину, но от этого опрометчивого заявления едва не опрокинул нас в кювет.

— Следи за дорогой, идиот! — заорал я, чуть не ударившись головой об окно. Нет, я не готов к еще одной аварии!

Дориан выправил движение, тяжело дыша. Я заметил, что он вцепился в руль до побеления костяшек пальцев.

— А вот и старый добрый майор вернулся, — чуть слышно вздохнул Дориан.

Это заявление мне не особо понравилось.

— У меня было в привычке называть тебя идиотом?

В это не верилось. Не мог же Дориан регулярно делать выбешивающие меня вещи, чтобы я без зазрения совести сыпал оскорблениями? Или мог? Мы из-за этого расстались?

— Осторожнее с заявлениями, майор, — блекло улыбнулся Дориан. — Я подумал, что ты и правда все вспомнил.

Он снова перешел на это формально-обезличенное «майор». Мне больше нравилось, когда он называл меня по имени. Оно звучало в его устах очень... интимно.

— Я вспомнил, что Эроика — это знаменитый вор, лучший в своем деле, — раздраженно ответил я. — А вспомнить самому — совсем не то же самое, что узнать от кого-то другого.

Дориан бросил на меня странный взгляд, но не стал развивать эту тему.

Оружие нам действительно досталось просто так — Дориан, улыбаясь на редкость неприятной, неуловимо угрожающей улыбкой, стребовал его у каких-то местных то ли бандитов, то ли разновидности мафиози. Кто бы мог подумать, что за этим безобидным фасадом скрывается такая интригующая начинка.

В тот момент мне впервые захотелось его поцеловать, прижав к шершавой кирпичной стене. И я начал понимать, почему вообще связался с Эроикой: от некоторых его взглядов, жестов и слов меня словно выкручивало и жгло изнутри. Если бы он был всего лишь смазливым лицом и гибким телом без внутреннего содержания, то не составило бы труда подавить свою похоть и отделаться от него. Но Дориан был намного многограннее и интереснее, чем представлялось изначально, и секс с ним наверняка был лишь частичной причиной моего былого интереса к нему. Что же между нами произошло?

Дориан, как выяснилось, не умел обращаться с огнестрельным оружием. Зато, к моему тайному восторгу, он превосходно управлялся с оружием холодным. Чем больше я узнавал о нем, тем сильнее увлекался его личностью и тем крепчала моя уверенность в том, что у нас был роман. Я бы не смог устоять перед таким соблазном, как Дориан. А сам он и не скрывал, что я до сих пор много значу для него. Такая искренность подкупала, хотя какая-то часть меня все еще сомневалась и подозревала его.

Тяжесть оружия в руке казалась привычной. Мне все еще с трудом верилось, что я могу быть одним из тех, про кого снимают художественные фильмы и пишут книги, но пока что все сходилось: и обстоятельства моего спасения, и рассказ Дориана, и даже похищение Колина.

Мы с Дорианом не представляли, что именно известно похитителям, а потому разрабатывали, насколько это было возможно, несколько планов. Пока что, впрочем, все они сходились к одному: найти Колина и импровизировать.

Дориан, готовясь к краже, привез с собой сонно-паралитический газ, который мы забрали из гостиницы. Неудивительно, что ему пришлась не по нраву наша с Колином квартира: она вместе с кухней и прихожей была меньше номера, в котором Дориан остановился.

Выслушав краткие характеристики газа, я уважительно присвистнул:

— Где ты его раздобыл?

Дориан самодовольно ухмыльнулся:

— Авторская разработка, никаких краж.

Это хвастовское замечание всколыхнуло улегшиеся было подозрения на его счет.

— Странно, если такой талант не работает на разведку.

Дориан бросил на меня взгляд искоса. За руль своей машины он меня не пускал, а я и не просился: не тянуло быть водителем такого яркого авто.

— Некоторые ценят свободу, — ответил Дориан. — А разведка и прочие силовые структуры держат на коротком поводке.

— И все же ты был не прочь поработать на НАТО, — припомнил я его же излияния о наших встречах.

Дориан кивнул:

— Да, в качестве привлеченного специалиста. Никогда бы не согласился войти в штат и получать от кого-то распоряжения. Я птица вольная.

Звучало похоже на правду. Я решил пока что довериться ему, ведь выбора все равно не было.

Дориан оставил машину за несколько кварталов до назначенного места встречи, и дальше мы шли пешком, разделившись на полпути. Не знаю, какую цель преследовал неприятель, планируя встречу уже под покровом темноты, но нам это играло на руку: Дориан, облаченный в обтягивающий черный костюм, прекрасно терялся в полумраке. У него был поразительный талант притягивать к себе внимание и быть совершенно незаметным тогда, когда он этого хочет.

Колина держали в одном из домов на окраине города. Я заходил через главный вход, согласно инструкции. Дориан в это время должен был уже быть где-то поблизости: почему-то у меня не возникло ни малейших сомнений насчет его компетентности в вопросах проникновения в чужую частную собственность.

Колин, к счастью, нашелся в доме, он был связан, но жив, хотя и помят: под глазом наливался синяк, губа была разбита. При виде меня он замычал, но кляп во рту не позволял изъясняться четко.

Похитителей было как минимум двое, один из них прицелился в меня, едва я успел войти. Естественно, ни их лица, ни голоса не были мне знакомы, и я терялся в догадках, знал ли их раньше и какую линию поведения теперь выбрать. Подсказка со стороны Дориана была бы очень кстати, но ему в предстоящем действе отводилась иная роль.

Меня обыскали, но ничего не нашли: оба пистолета я заблаговременно передал Дориану, убедившись, что он себе случайно ничего не отстрелит. Потом начался допрос, из которого я, кажется, узнал больше, чем мои противники. Это, видимо, были агенты штази: один из них говорил по-немецки с характерным акцентом уроженца восточных земель. Они выспрашивали меня, как я узнал о готовящейся на территории Швейцарии операции, и очень хотели знать, куда делись два их соратника. Я бы и сам был не против получить ответы, но пока мог строить шаткие предположения из их же собственных слов: видимо, я узнал что-то и действовал по ситуации, в результате чего и оказался в наручниках в машине в сопровождении двух конвоиров. Об их смерти я поведал с чистой совестью: Колин как медик был абсолютно уверен, что в загоревшейся машине оставались два трупа.

Такая информация двоим нынешним штази пришлась не по вкусу, и я получил несколько довольно ощутимых ударов. В голове пронеслось какое-то смутное воспоминание: я, кажется, бывал бит каким-то лысым типом, и удар у него был поставлен куда лучше, чем у этих двоих.

Дориан появился вовремя и очень эффектно, метнув нож в одного из штази. Тот завыл от боли в раненой руке и выронил оружие. Несмотря на связанные руки, я воспользовался эффектом неожиданности и боднул второго головой в живот, сумел выбить у него из рук пистолет и с силой оттолкнуть к стене. С Дорианом мы действовали поразительно слаженно, словно заранее договаривались о каждом действии. Он вспорол веревку на моих запястьях, шепнув, что в доме никого нет, кроме этих двоих. Я схватил один из пистолетов и нацелился в штази, второго держал на мушке Дориан. Я знал, что он не умеет стрелять и не будет этого делать, но остальные не знали и потому притихли.

Через несколько минут все было кончено: штази были обездвижены, а Колин — свободен. Дориан, не церемонясь, вздернул его за шиворот, поставив на ноги. По счастью, Колин был хоть и долговязым, но худым. Вынув кляп изо рта, первым делом он выкрикнул, что штази было пятеро, и трое должны скоро вернуться. Мы с Дорианом переглянулись и без слов договорились быстро уходить, а не играть в героев. Как мне ни хотелось задать вопросы и получить на них ответы, глас разума возобладал. На крайний случай у нас, конечно, был газ Эроики, но мне не хотелось доводить до новой драки и перестрелки, когда рядом целых двое гражданских.

Мы уходили втроем окружными путями. Дориан не страдал топографическим кретинизмом и прекрасно ориентировался на местности, хотя до того видел только ее карту. Колин держался рядом со мной, и в дороге я успел дать ему несколько указаний втайне от Дориана.

Когда мы добрались до машины, было уже за полночь. Штази, если они знают обо мне хоть что-то, сообразят, что за человек так искусно метал ножи в них. За нами наверняка была погоня. Счет шел на часы, если не на минуты.

Погрузившись в машину, мы рванули к выезду из города. Колин морщился и шипел, пока я обрабатывал ему лицо антисептиком. Дориан поглядывал на нас в зеркало заднего вида. Когда я пытался подловить его, он всякий раз смотрел на дорогу, но я шкурой чувствовал на себе его прожигающие взгляды. Колин, смущаясь, пытался отобрать у меня средства дезинфекции, но дело кончилось тем, что я держал его за подбородок, чтобы он не дергался и не отвлекал меня.

Он, наверно, вообще впервые в жизни оказался в таком дорогом автомобиле и потому чувствовал себя неловко и неуверенно. Едва шевеля губами, чтобы не тревожить рану, он клятвенно заверил меня, что не сказал ни слова о моей амнезии. Я бы на месте штази задался вопросом, зачем бы Железный Клаус торчал несколько месяцев в квартире постороннего пацана, но они, видимо, придумали для себя какое-то объяснение.

Вскоре Колин, измученный треволнениями, заснул, привалившись к моему плечу. Я укрыл его своей курткой. Вещи и документы Колина были в отдельном рюкзаке, а свои скудные пожитки я сложил в дорожную сумку. И то, и другое было потрепано жизнью и досталось нам далеко не новым, а потому в салоне роскошного «Мерседеса» смотрелось чуждо и инородно.

Хотелось курить, но, помня об аллергии Колина, я держал себя в руках и сердито шикнул на Дориана, когда тот потянулся за сигаретами. Мы вполголоса поругались на этой почве, и я поразился: Дориан готов был лезть за мной едва ли не в адское пекло, но камнем преткновения стали какие-то сигареты.

Один раз мы остановились в чистом поле, чтобы Дориан смог переодеться. Воспользовавшись случаем, я уложил Колина удобнее на заднем сиденье, а сам пересел к Дориану вперед. Разговор не клеился: я не хотел случайно разбудить Колина, к тому же мне было о чем подумать. Дориан ранил человека ради меня. Он мог бы убить штази — положа руку на сердце, сам я бы на его месте именно это и сделал. Было не слишком приятно делать о себе такие открытия, но я бы предпочел устранить угрозу. Лучший враг — мертвый враг. Дориан, видимо, в этом отношении был куда невинней меня. Я почувствовал себя намного лучше, когда заключил, что Дориан не убийца. Правда, я запоздало пожалел, что те двое штази остались в живых, но наживать проблемы с законом, не имея гарантий поддержки, мне тоже не хотелось.

Проснувшись, Колин во все глаза смотрел на Дориана, который его демонстративно игнорировал. Я не понимал причины этой неприязни, Колин ничего ему не сделал. Но тем лучше: Дориан не станет возражать против исчезновения раздражающего элемента.

По просьбе Колина притормозили у круглосуточного придорожного кафе. Неподалеку часто останавливались автобусы, едущие в самых разных направлениях, а судя по времени, многие из них уже вышли в рейсы. Пока мы с Дорианом выбирали из скудного меню наименее непривлекательные блюда на завтрак, Колин под предлогом посещения туалета отлучился и уже должен был успеть сесть на один из проходящих мимо автобусов. Его приводила в восторг сама идея поиграть в шпионов, прикоснуться к романтизированной борьбе. Я не видел в ней ничего привлекательного, а Колин, несмотря на похищение и побои, в силу возраста, видимо, все еще воспринимал происходящее как захватывающий квест, а не как реальную опасность.

Отделяя от нас Колина, я преследовал две цели. Во-первых, я не доверял Дориану полностью, несмотря на все, что он для меня сделал. Я не мог быть уверен, что он тот, за кого себя выдает, а не один из моих врагов, удачно втершийся в доверие. И рисковать жизнью Колина я не имел права.

А во-вторых, я не мог сбрасывать со счетов версию, что сам Колин оказался на месте аварии неслучайно, и его присутствие в моей жизни — источник опасности не только для меня, но и для Дориана.

— Твой Колин долго отсутствует, — заметил Дориан, не поднимая глаз от еды, которую растерзал на тарелке. — У него диарея на почве пережитого стресса?

— Я думаю, что он уже уехал.

Дориан вскинул на меня ошарашенный взгляд:

— Что?!

Я изложил вкратце свои соображения, по возможности сгладив углы. Сомневаюсь, что Дориан, если он и правда на моей стороне, будет в восторге от моих подозрений на его счет. Но, несмотря на осторожные формулировки, Дориан все же услышал больше, чем я хотел сказать, и едко усмехнулся:

— Какая трепетная забота от Железного Клауса. Миша продал бы душу, чтобы увидеть, как ты трясешься над этим мальчишкой. — Сделав глоток воды, он резко, обвиняюще продолжил: — Ты бы мог не демонстрировать так явно, что неравнодушен к нему!

В этот момент я словно прозрел: Дориан ревновал страшной, лютой ревностью, ненавидя Колина за сам факт его существования рядом со мной.

— Между нами ничего нет. Он спас мне жизнь, и я благодарен ему за это.

Дориан прищурился, словно оценивая правдивость моих слов. А я смотрел на него, изумляясь, как наши пути могли разойтись. Дориан либо был гениальным актером, либо был искренне влюблен в меня, проявляя это откровенно и беззастенчиво. Возможно, даже чересчур откровенно. Мог ли я бросить его, оттого что он навлекал на свою голову беду, не скрывая ни своих чувств, ни наших отношений? Мне предстояло если не вспомнить то, что было между нами, то хотя бы узнать и понять.

Мои слова и исчезновение Колина из поля зрения заставили Дориана сменить гнев на милость, он даже не стал обзывать поданный сонной официанткой чай, а просто молча отодвинул стаканчик в сторону.

Вернувшись в машину, мы проехали еще немного, прежде чем нам удалось договориться о дальнейших действиях. Поскольку единственным нашим преимуществом перед вероятными преследователями была фора во времени, терять его было неразумно, и мы решили действовать напролом.

В магазине по дороге мы купили несколько пачек чипсов и крекеров с самыми вонючими ароматизаторами: с луком, сыром, беконом. Один пакет открытых чипсов лежал на переднем сиденье, где раньше сидел я, еще несколько проткнутых упаковок, источавших ужасающее амбре, отправились вместе со мной в багажник. Несчастные собаки-пограничники, наверно, потеряют нюх, если их попытаются заставить взять след.

Границу удалось пересечь легко. Дориан, прикрываясь напускной безмозглостью, позволил себе каприз, угостив собаку чипсами до того, как пограничник сообразил оттащить ее к себе. Досмотр был формальностью, Дориан мог бы вывезти в своем багажнике не только меня, но и еще пару человек.

Уже на территории Германии Дориан связался с одним из агентов алфавита, А, и вкратце обрисовал ему ситуацию, опустив информацию о моей амнезии. От меня требовалось только рявкнуть в подтверждение его слов и ждать результат.

Поскольку автомобиль Дориана был слишком уж приметным, пришлось его оставить на коммерческой стоянке. Дориан только беззаботно отмахнулся: он на полном серьезе считал, что потеря автомобиля это ничего не значащая жертва, пока я жив, а мы оба находимся в относительной безопасности.

Дальше ехали общественным транспортом, перебиваясь попутками и электричками. В процессе нашего путешествия Дориан переоделся в простую, не привлекающую внимания одежду, убрал волосы под шляпу. Я оставался в своей привычной одежде: джинсах и футболке с джемпером из секонд-хэнда.

В Карлсруэ мы добрались только к вечеру. Встреча с «моим» агентом была назначена на раннее утро за городом, и нам предстояло скоротать ночь в отеле, где бы не спрашивали документы, а за лишнюю купюру еще и забыли о нашем визите после отбытия.

Номер был маленький, тесный, зато с исправной душевой кабиной. Я с удовольствием смыл с себя въевшийся до костей запах чипсов. Из запасной одежды у меня были футболка и мягкие штаны, сгодившиеся вместо пижамы. Дориан испуганно оглядел оставшиеся на бицепсах застарелые шрамы — понятия не имею, откуда они у меня взялись.

В душе он провел довольно много времени, пока я лежал на одной из кроватей и бессмысленно пялился в темный потолок. Я убедился в отсутствии жучков в номере, окна плотно зашторил, а из источников света оставил только настольную лампу — она была одна на двоих и стояла на тумбочке между кроватями. Лежать было жёстко, но мне, кажется, было не привыкать: я уже готов был мирно уснуть, но хотел дождаться Дориана. Сам не знаю зачем.

Он появился из душа, обмотав полотенце вокруг бедер, и этим тут же всецело завладел моим вниманием. В течение дня я старался не зацикливаться на том, что между нами было и почему закончилось, но сейчас, когда Дориан так откровенно показывал себя, мои собственные мысли свернули в однозначно порочную сторону.

Дориан все еще был влюблен в меня, ревновал меня, отправился за мной черт-те куда и до сих пор не послал к дьяволу со всеми моими проблемами, из которых амнезия занимала далеко не первую строчку.

А еще ему хватило дурости и безрассудства одеваться при мне. Да, он хотя бы повернулся ко мне спиной — в свете лампы я отлично видел, как перекатываются мышцы под кожей, какие у него стройные ноги и подтянутые ягодицы. Тело Дориана само по себе было как произведение искусства, и в художественной галерее вчера я не видел ничего даже отдаленно столь же прекрасного. Кажется, чувства Дориана были далеко не такими безответными, как я счел поначалу.

Когда Дориан повернулся, я продолжал жадно пялиться на него. От моего взгляда он облизнул губы, сглотнул.

Я не знал, что сказать ему. Что сожалею о нашем расставании? Я не сожалел, не мог сожалеть о том, чего не помню. Но если бы у меня снова был выбор, я бы однозначно предпочел остаться с Дорианом.

Он успел надеть только штаны и взволнованно комкал в руках майку. Дориан замер, когда я встал с кровати и подошел к нему. Несколько секунд мы смотрели друг на друга в полной тишине и полумраке. Не знаю, что бы я сделал, если бы Дориан отверг меня в этот момент. Но он сам подался вперед, соглашаясь на поцелуй, на объятия.

Майка упала и запуталась в ногах, пока мы упоенно целовались, забыв обо всем на свете. Я ждал чувство узнавания, но его не было, и я заново открывал для себя, каким страстным, преступно соблазнительным мог быть Дориан в моих руках, как задрожало его тело, когда я уложил его в кровать. Она была узкой и неудобной, но горячая отзывчивость Дориана окупала всё.

Я бы не пропал, оставь он меня, но именно его присутствие вселяло уверенность в завтрашнем дне. Дориан сделал для меня так много, но лучшим было то, что он продолжал быть рядом.

— Спасибо, что остался со мной, — в порыве прошептал я, оторвавшись от его губ.

И это было ошибкой. Дориан тут же закаменел, уперся руками мне в грудь.

— Это что, способ расплатиться со мной за помощь?! — взъярился он. — Хочешь откупиться сексом?!

Он выглядел совершенно потрясающе, когда злился. Глаза яростно сверкали, все тело напряглось. Фурия в человеческом обличье. Я хотел его до помутнения рассудка.

— Я хочу трахать тебя, пока ты не начнешь кричать мое имя, — тихо признался я, наклонившись к самому его лицу. — Ничего общего с благодарностью.

Дориан подавился воздухом, широко распахнул глаза. Воспользовавшись его замешательством, я снова поцеловал его, настойчивее. Ладони Дориана, упиравшиеся мне в грудь, расслабились, скользнули за спину, он ответил на поцелуй жадно, горячо.

У него чувствительная шея: он стонал, пока я вылизывал ее, наслаждаясь и его реакцией, и вкусом кожи, и тем, как Дориан, задрав на мне футболку, царапал спину коротко стриженными ногтями. Подчиняясь мне, Дориан развел ноги шире. Он дышал часто, прерывисто и почти не моргал, будто боялся, что, стоит закрыть глаза, как все закончится.

Но он неожиданно стал сопротивляться, когда я попытался стянуть его штаны ниже, бормоча что-то о том, что не может так со мной поступить. Так — это как? Раздразнить и на полпути передумать возобновлять наш роман?

— Ты не хочешь? — я пошевелился, задев бедром его пах. Дориан хотел, причем очень сильно.

— Я... я не... — он застонал от нового прикосновения, побежденно зажмурился и выпалил, словно бросившись в омут с головой: — Да!.. Хочу!.. Хотя бы один раз!..

Я не был уверен насчет «одного раза». Если бы у нас было больше времени, я бы наверняка отымел его во всех позах и на всех подходящих поверхностях, пока бы он действительно не накричался моим именем всласть. Кажется, у меня было нездоровое влечение к тому, как Дориан произносил «Клаус». Я хотел, чтобы он это бессвязно стонал и кричал подо мной, захлебываясь оргазмом. Я хотел, чтобы Дориан был моим. Я не помнил, но был уверен, что никого и ничего я не хотел так, как хотел Дориана.

Оказывается, я прекрасно знал, как следует обращаться с возбужденным мужчиной в моей постели. Наверняка сам Дориан и совратил меня в свое время, за что получал теперь дивиденды. Он приглушенно стонал мне в плечо между поцелуями, обхватив ногами за талию, вцепившись в меня обеими руками. Дориан был потрясающе чувствителен, отзываясь на малейшее мое движение. Мы переплелись так тесно и так крепко, что я мог почувствовать, как восторженно колотится его сердце, как быстро бежит кровь по венам, как накапливается в теле и выплескивается с вскриком напряжение.

И мне нравилось после секса целовать его, расслабленного и разморенного. Прижимать его к себе, хотя на этой узкой кровати и невозможно было разместиться на расстоянии друг от друга. Дориан был очень тихим, и я бы подумал, что причинил ему боль или сделал что-то не так, если бы он не перебирал рассеянно и нежно мои волосы.

Он отпустил меня неохотно и, по-моему, удивился, когда я вернулся из ванной с влажным полотенцем и тщательно обтер его. Мне нравилось заботиться о нем, и далеко не в качестве благодарности. Мне было в удовольствие целовать его, особенно когда Дориан сам тянулся ко мне, проявляя свои чувства явно и открыто. Мне не хотелось, чтобы он делал так на публике, но я жаждал этого наедине. И я все еще не до конца понимал собственные желания, как не всегда мог понять значение печальных, полных затаенной боли взглядов Дориана.

Утром мы встретились с агентом А. Это был светловолосый, приятной наружности мужчина, судя по кольцу на пальце — женатый. Отлично, не будет внеплановой сцены ревности.

Агент А мне будто бы искренне обрадовался. Он был на машине, серебристом «Фольксвагене». Несколько часов дороги до Бонна он взахлеб рассказывал о последних событиях, о предпринятых по моему поиску мерах и о том, что удалось задержать агента штази — предположительно одного из тех, кто пытался выбить из меня какие-то секретные данные в Швейцарии. Мы с Дорианом переглянулись: видимо, планировалось нечто масштабное, если Швейцарию наводнило таким количеством шпионов.

Я не мог порадовать агента А хорошими новостями — и я вообще не собирался посвящать кого-либо в свои проблемы со здоровьем, пока не побываю дома и не смогу убедиться в том, что Дориан не солгал.

К моему облегчению, агент А привез нас не в штаб-квартиру НАТО, а, как его и просили, к Шлоссу Эбербах. Во всяком случае, возвышающаяся перед нами махина замка была похожа на родовое гнездо, а не на офис.

Встретил нас, по всей видимости, герр Хинкель. Он со счастливыми рыданиями бросился обнимать меня, а я, метнув на Дориана вопросительный взгляд, смог разве что неловко похлопать его по плечу.

Дориан занял агента А, а герр Хинкель отвел меня к отцу. Сомнений не было: я имел очевидное фамильное сходство с герром Эбербахом, он приходился мне если не отцом, то точно близким родственником. Но будем считать, что я все-таки Клаус Хайнц фон дем Эбербах, а передо мной — мой отец.

Разговор дался нам обоим тяжело. Отец не мог поверить, что я не помню ровным счетом ничего о себе: ни имя, ни род занятий, ни моих родителей. А когда все-таки поверил, мы с ним не сошлись во мнениях, что делать дальше. Отец считал, что мне теперь следует уйти в отставку и наконец-то заняться прямыми обязанностями, в числе которых — продолжение рода. Я был решительно не согласен ни с отставкой, ни с перспективой женитьбы.

Впрочем, давление отца заронило в меня сомнения по поводу причин нашего с Дорианом расставания: может, я все же уступил отцу, и Дориан не смог простить мне этого? Нет, вряд ли: тогда бы он ожидал от меня иной реакции на свое появление и вел бы себя по-другому.

Не могла же быть причиной нашего расставания измена самого Дориана?..

Отец, как и ожидалось, не имел ни малейшего понятия о том, кем был для меня Дориан. Он считал его кем-то вроде субподрядчика НАТО, которого я курировал. Зато именно от отца я узнал, что Дориан имеет титул графа. Интересная деталь, хотя она мало на что могла повлиять.

Агент А, заручившись моим согласием, спешно отбыл в штаб-квартиру НАТО — доложить о моем местонахождении и состоянии и, видимо, получить дальнейшие распоряжения на мой счет.

Дориан остался на обед. Я планировал, чтобы он погостил в Шлоссе еще какое-то время. Мои мотивы были безобразно эгоистичны: Дориан был вторым человеком, к которому я сейчас питал искреннюю и глубокую привязанность, к тому же он доказал свою лояльность. И мне не хотелось упускать возможность возобновить наши отношения: одного раза мне решительно не хватало.

После обеда я отправился на экскурсию по собственному дому. Герр Хинкель, как мне показалось, был несколько удивлен тем, что я не только не отослал Дориана прочь, но и, наоборот, пригласил присоединиться ко мне. Возможно, он знал о наших отношениях больше, чем я бы хотел донести до сведения окружающих.

Увидев «Мужчину в пурпурном», я сразу подумал, что Эроика хотел украсть у меня именно эту картину. Скорее всего, я польстил себе, сочтя, что это из-за сходства Тириана Персиммона со мной. Зная свой скверный характер, я не тешил себя иллюзией, будто Дориан мог влюбиться в меня с первой же встречи. Вероятнее, я оттолкнул его поначалу. Должно быть, как и он меня. Из его рассказов о нашей совместной работе я так и не смог составить внятную историю наших отношений, постоянно натыкаясь на нестыковки в любой своей теории. Могу только быть уверенным, что эти отношения были полны страстей даже до того, как мы стали любовниками.

Ночью я ждал Дориана, и он пришел — проскользнул в спальню незамеченным, а я осознал его присутствие, только когда он тихо позвал меня по имени. От того, как Дориан произносил «Клаус», у меня мурашки шли по телу. Мое имя до сих пор само по себе вызывало во мне всплеск теплых эмоций, но в исполнении Дориана оно звучало как самое сокровенное признание, как самое интимное приглашение.

Мы долго занимались любовью, стараясь не шуметь. В безопасности и комфорте Дориан был еще более необузданным и ненасытным, чем мне запомнилось, он словно старался наверстать упущенное и отвоевать как можно больше у неизбежной разлуки утром. Мне мечталось о том, как мы окажемся абсолютно наедине, не ограниченные присутствием других людей в зоне слышимости, и я смогу насладиться стонами и криками Дориана сполна.

Он льнул ко мне, ни на мгновение не разрывая тактильный контакт. Хоть кончиками пальцев, хоть бедром, хоть как угодно еще он касался меня каждую секунду, томно вздыхал и целовал невыразимо нежно.

— Если бы ты только знал, как ты мне дорог, — чуть слышно произнес Дориан.

— Уже догадался, — прошептал я в ответ.

Он с мученическим стоном отвернул лицо, уткнувшись носом в подушку. Его следующие слова звучали глухо, я едва смог их понять:

— Я больше так не могу, я должен тебе признаться!

Интригующее начало. Надеюсь, он не заявит, что является двойным агентом, а вся наша близость — лишь часть его задания.

Дориан приподнялся на локтях и, собравшись с духом, выпалил, глядя мне в глаза:

— Ты все не так понял! Я... я... я один раз все-таки украл у тебя картину.

Его «признание» прозвучало неуверенно и как-то жалобно. Он явно хотел сказать нечто совсем иное, но так и не сумел.

Я погладил его большим пальцем по приоткрытым подрагивающим губам. Мне хотелось узнать, в чем Дориан жаждал и одновременно не смел признаться. Но это могло подождать менее неподходящего момента.

Вместо дальнейших разговоров мы снова занялись любовью. Поразительно, что, потеряв память о предпочтениях Дориана в постели, я все же по-прежнему знал разные способы доставления и получения удовольствия. Дориан, видимо, хорошо потрудился над моим эротическим кругозором.

Когда я проснулся рано утром, его, естественно, уже не было рядом со мной в кровати. Несмотря на всего пару часов сна, я чувствовал себя великолепно и готов был перевернуть мир, если бы только сумел найти точку опоры в виде своих воспоминаний.

В штаб-квартиру НАТО Дориан отправился вместе со мной, только на этот раз он был на месте пассажира. Я с наслаждением вел машину, чуть улыбаясь плавному ходу и скорости. Все-таки немецкий автопром — лучший!

Дорогу к нужному месту показывал Дориан. Как же любопытно устроен человеческий мозг: я не помнил Шлосс Эбербах, но хорошо в нем ориентировался, и наверняка не последнюю роль в этом играло какое-то подсознательное знание, залегавшее так глубоко, что не пострадало при аварии. Зато дорогу к любимой работе я не помнил совершенно. Ради эксперимента я выдвигал предположения, куда сворачивать, но угадал всего пару раз.

Здание штаб-квартиры НАТО не вызвало у меня никаких воспоминаний или ассоциаций. Точно так же нулевую реакцию вызвали мой начальник и мои подчиненные. Агент А, так и не заметивший во мне никаких странностей, радостно улыбнулся при встрече, остальные алфавиты поддержали его дружественным гулом. Хм, среди них есть женщина? Или... это трансвестит?! Однако я вел смелую кадровую политику!

Шеф пригласил меня на приватную беседу. Я не мог понять причину всеобщего шокированного молчания, воцарившегося, когда я позвал Дориана с собой. В этой тишине потрясенное оханье того самого трансвестита показалось очень громким. Шеф, прокашлявшись, настойчиво препроводил нас в свой кабинет и плотно закрыл дверь.

— Всякий раз думаю, что больше вы учудить не сможете, герр Эбербах, но вы меня не перестаете удивлять! — мне послышались в голосе Шефа нотки осуждения. Он посмотрел на меня, потом на Дориана и снова на меня, но уже откровенно недовольно.

Усаживаясь в кресло, я мысленно ухмыльнулся: что бы ни имел в виду Шеф, держу пари, что вести о моей амнезии превзойдут это!

Действительно, Шеф сперва не поверил мне. Его реакция была сходна с реакцией отца на мою краткую исповедь. А когда Шеф все же проникся рассказом, то внезапно и совершенно для меня необъяснимо жутко обозлился, причем не на меня, а на Дориана. Если бы он начал орать на меня, я бы принял это как должное: я провалил задание, а если и не провалил, то все равно капитально подставился под удар. Но Шеф кричал не на меня — он готов был придушить Дориана, который вообще-то меня отыскал и выручил. Кто бы мог подумать, что этот жирный боров может выглядеть устрашающе!

Когда я вмешался, Шеф прикрикнул и на меня: дескать, я ничего не знаю, иначе сам бы уже Эроику пристрелил и расчленил. Дьявол, ну не мог же он и правда быть двойным агентом?!

Конфликт разрешился радикально: я открыл дверь и вытолкнул Дориана наружу, попросив подождать меня. С Шефом мы орали друг на друга, не стесняясь в выражениях. Но, как ни зол был Шеф, мне так и не удалось выудить из него информацию о Дориане и о причинах такой ненависти к нему. Шеф визжал об отсутствии у Эроики чести и совести, и чем больше аргументов я приводил в его защиту, тем больше Шеф распалялся.

Словом, выходил я от него крайне обозленным и в полной решимости вытрясти ответы из Дориана. Судя по виду, он прекрасно понял, чем заслужил такое к себе отношение.

Однако в приемной Шефа была только запуганная секретарша, при моем появлении попытавшаяся сползти куда-то под стол. На вопрос о том, куда делся Дориан, она махнула рукой в сторону коридора. Прекрасно, его тоже понесло на подвиги!

Встречавшиеся мне люди здоровались со мной, некоторым даже хватало смелости спросить, как у меня обстоят дела. Как ни странно, мои рубленые короткие ответы их не удивляли и не задевали, словно я частенько выходил от Шефа в таком же взвинченном состоянии, в каком был сейчас.

Перебранку я услышал краем уха. Ссорились за одной из дверей по коридору. Я медленно пошел вперед, ища нужную.

— Лорд Глория, я был о вас лучшего мнения! — вполголоса ярился агент G. — Вы гнусно воспользовались состоянием майора Эбербаха! Он всегда был прав на ваш счет!

Так-так-так, любопытно. Я остановился под дверью, прислушиваясь.

Дориан стойко отвечал на нападки, по большей части отшучиваясь. Из долетающих до меня обрывков разговора было сложно понять детали, но в общих чертах было ясно: мы с Дорианом, похоже, расстались не очень хорошо, и теперь агент G обвинял его в том, что он воспользовался моей амнезией, чтобы вступить со мной в отношения, чего бы я не сделал, находясь в твердой памяти. Похоже, Шеф плевался от ярости по тому же поводу.

Интересно, с какой стати мои подчиненные и начальник были в курсе подробностей моей личной жизни? Дориан и правда был настолько ненадежен, что растрезвонил всем о нашем романе? Нет, не может быть: из всего, что я увидел, услышал и узнал о нем, я мог быть уверен, что он умеет хранить тайны и остается на моей стороне. Даже если бы алфавит полным составом поклялся на Библии, что Дориан докладывал им о всех наших постельных забавах, я бы не поверил.

Тогда в чем дело? Неужели Дориан и правда работает на какую-то разведку? Я бы, пожалуй, и правда остерегся связываться с другим шпионом.

Когда я вошел без стука, спорщики резко замолчали. Дориан побелел, совсем как в момент нашей встречи в автосервисе. Агент G бросил на него гневный взгляд, но не посмел продолжить.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — обратился я к Дориану.

Агента G перекосило.

— Герр майор, он обманул вас! — воскликнул он, шагнув вперед.

Я пригвоздил его взглядом, и G моментально замолк. Дориан и так стоял, не шелохнувшись.

— Отвечай, на кого ты работаешь, Дориан!

Лица что агента G, что самого Дориана изумленно вытянулись.

— О боже, герр майор, да не в этом дело! — простонал G, закрыв лицо руками. У него даже маникюр был по-женски яркий. — Эроика ни на кого не работает, он просто вор! Бесчестный и подлый вор!

Дориан мог быть преступником, мог быть худшим из худших, но он был моим. Окажись он военным предателем, я бы предпочел пристрелить его собственноручно, чем отдавать под трибунал. А что касается наших личных отношений... уверен, мы разберемся без посторонних.

По дороге домой Дориан подавленно молчал, отвернувшись к окну. Эта игра в почти-признание начала меня подбешивать, и я свернул на обочину, намереваясь получить все ответы здесь и сейчас.

— Ну и что все это значит? — потребовал я.

Дориан проследил за тем, как я достал сигареты и закурил. Я случайно задел его бедро, пока искал зажигалку, и он вздрогнул от этого мимолетного касания. Поздно разыгрывать испуганную невинность, я уже знаю, каков ты на самом деле!

Я сделал затяжку, раздумывая. Эти сигареты были намного лучше тех, которые я курил в Швейцарии в условиях нехватки денег. Дориан отказываться от курева снова не стал, и мы дымили вместе. Интересно, зачем он оттягивает момент истины, ведь я все равно докопаюсь до правды.

— Ты мне изменял? — спросил я в лоб.

Не представляю себе иной причины, по которой бы я мог бросить Дориана!

Он выпрямился, донельзя возмущенный:

— Что?! Я не... Я бы никогда тебе не изменил!

— Тогда почему мы расстались?

Дориан дернулся, как от удара, снова отвернулся к окну, нервно сделал несколько затяжек, выбросил сигарету и, наконец, повернулся ко мне с каким-то безумным и потерянным видом.

— Ты все неправильно понял, Клаус. Мы никогда... Ты меня всегда ненавидел! — выпалил Дориан и замолчал, как в ожидании приговора.

Я молча вдохнул дым, пытаясь соотнести слова Дориана с тем, что думал и чувствовал сам. Мне было крайне сомнительно, что единственный человек, запавший мне в душу настолько, что я его подсознательно искал, потеряв память, вызывал у меня ненависть.

— Я не помню, чтобы я тебя ненавидел.

Дориан горько усмехнулся:

— Уверен, что ты скоро вспомнишь. Ты мне постоянно твердил об этом. А я... я все равно не мог упустить ни единого шанса увидеться с тобой.

Увидеться со мной и очертя голову ринуться на безнадежные поиски моих останков в другую страну — это две совершенно разные весовые категории, если я хоть что-то смыслю в человеческих отношениях.

— Хорошо, — кивнул я и тоже выбросил сигарету. — Между нами ничего не было раньше, но появилось сейчас. Этого же ты не будешь отрицать? — прищурившись, уточнил я. Маловероятно, но вдруг Дориану хотелось просто разочек-другой затащить меня в постель?

— Не отрицаю, — сдался Дориан. — Но я обманул тебя. Я еще в отеле понял, что ты все неправильно истолковал. И когда ты все вспомнишь, то будешь ненавидеть меня еще сильнее!

Не знаю, насколько Дориан прав, а насколько преувеличивает, но пока что я не видел никакой драмы. Даже если раньше он мне по какой-то причине не нравился — что далеко не факт — сейчас дело обстоит совсем иначе. И я не собираюсь упускать возможность прожить счастливую жизнь, только потому что раньше был непроходимым идиотом.

Я спокойно завел мотор. Дориан еще какое-то время молчал, ерзая как на иголках. Не выдержав, он заговорил первым:

— Где громы и молнии?

— Я могу ничего и не вспомнить, — пожал я плечами. — Но даже если вспомню, то будем решать проблемы по мере их поступления. Не жить же мне теперь с вечной оглядкой на то, что я думал раньше.

— Неужели ты совсем не сердишься на меня за обман? — не поверил Дориан. И все же он расслаблялся понемногу, к моему удовольствию.

Злился ли я на Дориана? Нет, нисколько. Я не мог злиться на то, что для меня не имеет значения. А все эти прошлые разногласия для меня всего лишь чужие рассказы. Впрочем, теперь я понимал реакцию на Дориана и герра Хинкеля, и Шефа, и агента G. И если бы Дориан хоть раз намекнул мне о наших якобы близких отношениях, то это действительно был бы обман, и сейчас я бы наверняка вышвырнул его из машины за такое. Но на самом деле Дориан не попытался воспользоваться обстоятельствами, как бы ситуация ни выглядела со стороны. Я сам придумал наш роман, сам в него поверил и сам уложил Дориана в постель. Не то чтобы он сопротивлялся, конечно.

— Ты меня любишь, да? — пробормотал я, немного смутившись собственной слепой веры в него.

— Да, — твердо и четко ответил Дориан. — Люблю.

Я притормозил еще раз, чтобы поцеловать его. Дориан окончательно растаял в моих руках и долго, долго не отпускал меня. Наши поцелуи рисковали перейти в спонтанный секс, но я, видимо, еще не настолько развратился, чтобы, потеряв всякий стыд, предаваться страсти на дороге, пусть и не слишком оживленной.

И раз уж это не Дориан поспособствовал моей распущенности, то, надеюсь, у меня нет еще какого-нибудь тайного любовника, который предъявит на меня права. Это была бы крайне щекотливая ситуация.

— Что дальше? — поинтересовался Дориан со счастливой улыбкой.

Хм... Я подумывал про «долго и счастливо» с ним вместе, но это бы прозвучало чересчур сентиментально.

Мне хотелось вернуться на службу, но сперва необходимо будет пройти реабилитацию. Колин, возможно, согласится перевестись учиться в Германию. А еще я не видел в Шлоссе Эбербах ни одной кошки. Значит, Мише и ее котятам не придется делить ни с кем территорию.