Actions

Work Header

«Признание в чувствах»

Work Text:

— Милорд, вы отправляетесь в Бонн снова из-за человека-танка? Зачем?!

Дориан, глядя в зеркало, поправил шейный платок. Да, вот так — идеально. После этого с улыбкой повернулся к Джеймсу:

— Нет, мой дорогой, на этот раз майор к моим планам не имеет отношения. Хотя, конечно, я найду время навестить его.

Джеймс и Бонхэм озадаченно переглянулись. Джеймс прижимал к груди авиабилет как последнюю и самую великую ценность, за которую готов воевать и отдать жизнь, честь — словом, отдать всё, кроме денег.

— Если не к НАТО-маньяку, то к кому вы намылились в Бонн? — подозрительно пробурчал Джеймс. Авиабилет он по-прежнему охранял, как цербер.

Дориан легкомысленно повел плечами:

— Хочу познакомиться с одним композитором. Он пишет очень красивую музыку.

Это невинное замечание вызвало волнение и у Джеймса, и у Бонхэма. Дориан, накручивая прядь волос на палец, с улыбкой наблюдал их яростные переглядывания. Он прекрасно знал, что за мысли понеслись вскачь в этих двух головах: что за композитор, почему именно Бонн, как они могли не узнать об этом раньше... и самое главное — в чем подвох? Неужели майор Эбербах проиграл в схватке с неведомым композитором за внимание и сердце графа Глория?!

Дориан украдкой вздохнул. Ах, если бы Клаус хотя бы раз проявил к нему романтическое внимание! Да пусть не романтическое, но дружеское расположение. Такая малость уже сделала бы Дориана счастливым. Но пока что майор держал глухую оборону и готов был при малейшей возможности избавиться от общества Дориана, желательно — навсегда. Майор Эбербах оказался крепким орешком, и Дориану тем острее хотелось добиться от него взаимности, чем яростнее Клаус отвергал ухаживания.

— Стал быть, вы майору того, дали отставку? — неуверенно уточнил Бонхэм.

Дориан мелодично рассмеялся, качая головой:

— Майор — константа моей жизни.

Возможно, это было небольшим преувеличением, но Дориан об этом не заботился. В этот самый момент Клаус действительно был для него самым желанным призом, лучшей наградой и ценнейшим трофеем, наподобие «Юного пастуха» семь лет назад. Наверно, все еще изменится, но здесь и сейчас Дориан был абсолютно искренен в своих словах и убеждениях.

Он подошел к нахохлившемуся Джеймсу, который был категорически против делить обожаемого графа хоть с майором, хоть с композитором, хоть с кем угодно еще.

— Не дуйся, Джеймси, — промурлыкал Дориан, чуть наклонившись к нему. — Я скоро вернусь, обещаю.

— Потратив деньги, которые можно было бы удачно вложить, — ворчливо отозвался Джеймс. — А билет еще не поздно вернуть! Я его сдам, так и знайте!

Дориан, смеясь, вышел из комнаты, напоследок бросив:

— Попытайся.

Бонхэм сочувственно поглядел на Джеймса: тот только после ухода графа обнаружил пропажу билета из конверта. Какое коварство! Джеймс был сражен, поняв, что Эроика и на нем оттачивает свои воровские навыки.

Ну а Дориан, благополучно завладев билетом, неспешно шел к автомобилю. Он собирался немного прогуляться по Лондону, прежде чем отправиться в аэропорт. Его захватило волнующее, радостное предвкушение встречи с Клаусом и еще одной — с композитором. Ах, каким чудесным должен быть человек, который пишет такую прекрасную музыку! Дориану нравились все его произведения, в каждом он находил что-то очень близкое. Самым любимым оставался «Танец бабочек». Импонировало название, оно отражало те ощущения, которые охватывали Дориана, когда он видел Клауса: словно множество бабочек начинали порхать в животе, щекоча изнутри и заставляя улыбаться даже против воли. Это было упоительное чувство влюбленности, которое кружило голову, как отличное шампанское.

Дориан беззаботно улыбался миру вокруг и этому летнему дню, совсем чуть-чуть сожалея, что эйфория влюбленности пройдет так же быстро, как эйфория от бокала искрящегося шампанского. Дориан не сомневался, что майор вскоре растает, сраженный красотой, и смелостью, и молодостью, и решительностью. А пока Дориан даже наслаждался этой невзаимностью, этим сопротивлением и упрямством. Он впервые встретил столь достойного противника. И это тоже привлекало его в Клаусе.

Но какая жалость, что композитор работает под псевдонимом и сохраняет инкогнито! Дориан жаждал познакомиться с человеком, который столь виртуозно выражает в музыке неуловимость, сладость и чувственность влюбленности. Майор Эбербах уже несколько месяцев царил в мыслях и сердце Дориана безраздельно, это верно. Однако невозможно было отказаться от интересного знакомства, подернутого романтической и притягательной вуалью выдающегося таланта.

Дориан летел над облаками, глядя на ослепительно яркое голубое небо, так резко контрастирующее с комфортным полумраком в салоне самолета. Он игнорировал недвусмысленное внимание сидящей рядом девушки и стюардессы, однако благосклонно улыбнулся красивому светловолосому бортпроводнику, заставив того зардеться. Однажды Клаус точно так же покраснеет перед ним. Однажды самоконтроль не поспеет за чувствами на долю секунды, и в этот момент Дориан сможет праздновать свою самую главную победу. Это будет чудесно!

Грело предвкушение скорой встречи с Клаусом. Дориан думал о том, как здорово будет увидеть его: сперва издалека, например, когда Клаус будет выходить из машины, направляясь на работу, а потом и очень близко, когда Дориан проберется в штаб-квартиру НАТО либо подстроит «случайное» столкновение на улице. Клаус будет сердит, а если на него свалилось много бумажной работы, то и вовсе — в ярости. Дориан зажмурился от удовольствия: майор всегда так красиво злится, что невозможно удержаться и не поддразнить его. Главное — успеть увернуться от удара и не доводить до той стадии, когда пистолет снимают с предохранителя.

Но встречу с Клаусом Дориан откладывал на десерт. Сперва он хотел познакомиться с композитором. А это тоже было интересной задачкой, небольшим вызовом. Дориан знал о нем удручающе мало: псевдоним — Людвиг Шварц — и имя пианиста, который исполнял его произведения и общался с широкой общественностью от его имени. Рихард Нойман был талантлив, но особую известность и популярность он приобрел, когда записал несколько произведений Шварца несколько лет назад. Эта музыка звучала в кинофильмах, на свадьбах, по радио, в ресторанах и просто на улицах. А таинственность личности композитора только добавляла интриги и распаляла воображение. Дориан твердо намеревался выяснить, кто скрывается за псевдонимом.

На концерт Рихарда Ноймана Дориан пришел с большим букетом белых роз. Исполнитель заслуживал признания и уважения — Дориан действительно наслаждался его игрой. Но куда больше он восторгался талантом композитора, которому планировал преподнести несравнимо более роскошный букет.

Пианист был красив. Дориан со своего места хорошо видел выражение его лица во время игры, движения изящных рук — быстрые, точные, четкие. Рихард Нойман в целом относился к тому типу, который нравился Дориану: он был высок, очень строен, а лицо навевало смутные ассоциации с бюстами Антиноя. Хотя Рихард был на пару лет старше самого Дориана, его черты еще не утратили юношеской мягкости и привлекательности.

Забавное совпадение: Рихард учился в той же католической школе, что и Клаус. По его собственному признанию в одном из интервью, именно в школе в нем проснулась любовь к музыке, хотя до того занятия казались скучной обязанностью.

Интересно, Клаус хоть раз слышал выступление своего соотечественника? Дориан сам себе ответил: вряд ли. Майор Эбербах не интересовался искусством и вообще демонстрировал неприязнь к бесполезному времяпровождению. В его системе приоритетов музыка едва ли занимала высокое место, оставаясь лишь «культурным достоянием», которое надлежит ценить.

На этом концерте Рихард Нойман исполнял уже знакомые публике произведения Людвига Шварца. Дориан наслаждался каждой нотой, хотя на месте Рихарда он бы многое сыграл по-другому. Немного энергичнее, настойчивее, решительнее. Однажды Дориану посчастливилось играть Клаусу «Танец бабочек», тогда едва-едва представленный публике. Строго говоря, он играл не Клаусу, а просто в его присутствии, но свое исполнение Дориан мысленно посвятил майору. Однако Клаус не оценил ни музыку Шварца, ни романтический порыв самого Дориана. Его музыкальные пристрастия, видимо, ограничивались «Маршем танковых войск». Увы!

Когда отгремели последние аплодисменты, Дориан отправился за кулисы. Титул, привлекательная внешность, блестящие манеры и врожденное чувство собственной исключительности открывали перед ним практически любые двери. Путь к Рихарду Нойману исключением не стал.

— Вы изумительно играли, — искренне заверил Дориан пианиста, вручая ему розы. — Я большой поклонник творчества герра Шварца. Слышал все ваши исполнения.

Рихард сдержанно улыбнулся, держа тяжелый букет. Дориан готов был биться о заклад, что такого количества ослепительно белых роз ему еще не преподносили.

— Благодарю вас, лорд Глория. Я передам ваши слова герру Шварцу, он будет польщен.

Улыбка Дориана стала шире и лучезарнее:

— Я бы предпочел выразить ему свои восторги лично.

— Сожалению, милорд, но герр Шварц не встречается с поклонниками. И, боюсь, он не делает никаких исключений, — вежливо, но твердо ответил Рихард с извиняющейся улыбкой. Он отказывал от имени Людвига во встрече далеко не в первый раз, однако сейчас кое-то было иначе: теперь встречи жаждал не простой смертный, а Эроика собственной персоной.

— Очень жаль, — сухо ответил Дориан и без перехода кивнул на рояль: — Позволите?

Возможно, Рихард был против, но Дориан скользнул за инструмент раньше, чем пианист оправился от удивления такой наглости. Дориан знал, что любопытство пересилит негодование, а потому начал играть, не оставляя Рихарду ни единого шанса увильнуть от этого негласного столкновения стилей исполнения.

Лиричности Рихарда Дориан противопоставлял энергичность и уверенность, его «Бабочки» танцевали, зная, что вскоре их поймают. Точно так же он был убежден, что Клаус сдастся под его напором, и платоническая влюбленность, которая так томит сейчас, обернется бурным и страстным романом. Дориан, пожалуй, был впервые в жизни влюблен настолько сильно, слепо, безрассудно. И так долго объектом его интереса оставался один и тот же человек.

Закончив произведение уверенным и громким аккордом, в противовес затихающему переливу Рихарда, Дориан наконец-то поднял взгляд. Рихард, удобнее перехватив цветы, похлопал ладонью по своему запястью и задумчиво протянул:

— Нетипичная интерпретация «Бабочек».

Дориан тонко улыбнулся:

— У меня собственное видение произведений герра Шварца. А еще я всегда получаю то, что хочу.

Он ушел, оставляя позади себя растерявшегося Рихарда. Первая встреча с пианистом оказалась именно такой, какой Дориан ее планировал. Композитор слишком скрытен, чтобы можно было с наскока прорваться к нему. Но тем слаще будет момент прозрения, когда Дориан узнает, кто скрывается за псевдонимом, и наконец-то увидится с ним. Азарт бурлил в крови, заставляя плотоядно улыбаться. Дориан чувствовал себя хищником, который вышел на охоту. Он понятия не имел, красив композитор или нет, молод или нет, богат или беден. Все это не имело значения, подобные мелочи меркли на фоне выдающегося таланта. А Дориан обожал таланты.

Дом пианиста располагался в западной — респектабельной — части города. Его окружал символический забор, двери — вору на смех. Проникнуть внутрь под покровом темноты было настолько легко, что Дориан счел это профессиональным оскорблением. Что ж, хотелось надеяться, что придется попотеть хотя бы над взломом сейфа.

Рихард был единственным связующим звеном между неуловимым композитором и остальным миром и вел от его имени дела, связанные с авторскими правами. Дориан был уверен, что в доме найдется хотя бы один документ, указывающий на истинную личность композитора. И он готов был перевернуть всё вверх дном, чтобы получить желаемое.

Дориан крался по темному коридору, неслышимый и невидимый. Он был словно не из этого мира, а из бесплотного мира призраков, недоступного взорам простых смертных. И, хотя в этом доме не было ни суперсовременной сигнализации, ни вышколенной охраны, Дориан ощущал дрожь нервного возбуждения. Все чувства были обострены, и ему казалось, что он в состоянии угадать местонахождение нужных бумаг — настолько сильно им двигало желание познакомиться, увидеть, приблизиться. Это вожделение не имело ничего общего с той обжигающей страстью, которую он питал к Клаусу. Оно было сродни волнению, которое охватывало Дориана при виде шедевров живописи. Но впервые оно оказалось направлено на живого человека, а не на предмет искусства.

Но что это за звук?..

Дориан замер, даже не дыша.

Нет, не показалось. Это звуки фортепиано. Рихард репетирует среди ночи?..

Прислушиваясь, Дориан медленно и вдвое осторожней двинулся вперед, на звуки. За поворотом он увидел, как из-под двери пробивается полоска тусклого, зыбкого света, как будто там горела не современная электрическая лампа, а романтический светильник со свечами прямиком из семнадцатого века.

Музыка доносилась из-за этой же двери. Дориан остановился около нее, весь обратившись в слух. Он узнал произведение: это был «Танец бабочек». Но исполнял его не Рихард: не было этакого тоскливого лиризма, присущей ему сентиментальной грусти. Тот, кто играл сейчас, словно бы врезался в стайку танцующих-порхающих бабочек, разогнал их, а они потом вновь собрались и закружились, а он их снова попытался разогнать, и снова они восстановили свой рисунок... Дориан слушал завороженно: это была интерпретация, похожая на ту, какую предпочитал он сам. Кто же играет?..

Наконец музыка стихла, и раздались аплодисменты. Кроме исполнителя в той комнате находился еще один человек, и, судя по голосу, это был сам Рихард:

— Очень энергично. Ты уверен, что главными были бабочки, а не мальчики с сачками?

Ему не ответили. Зазвучала другая мелодия, новая, никогда Дорианом не слышанная. Она была похожа по настроению на «Танец бабочек», но в то же время — совершенно другая. Эта музыка, безусловно, принадлежала Людвигу, но в ней было что-то неуловимо новое. Как жизнь постепенно меняла чувства и мысли Шварца, так и его музыка изменялась, словно живая. В этой мелодии было больше сдерживаемой страсти, и грусти, и даже гнева...

Дориан завороженно слушал, и помимо его воли в воображении возник образ Клауса. Майор в мыслях Дориана снова смотрел сияющими глазами на танк, снова говорил о красоте полированной стали. Звучащая мелодия была обо всех людях на Земле и в том числе о Клаусе. Возможно, в большей степени именно о нем: в музыке было слишком много решительных аккордов, оттененных звонким перестуком высоких нот, похожих на стальной звон.

Если бы Людвиг Шварц позволил Дориану дать название этой композиции, то единственным вариантом было бы «Фантазии о майоре».

Музыка резко оборвалась. Произведение не дописано?..

— Потрясающе, — раздался из-за двери голос Рихарда.

И Дориан был полностью согласен. Он был словно скован этой музыкой, не мог пошевелиться, все еще во власти образов, которые она навеяла.

— Никак не могу ее закончить, — раздался приглушенный дверью недовольный ответ.

От звука этого голоса у Дориана словно бабочки запорхали в животе. Клаус! Невероятно! Таинственный музыкальный гений — майор Эбербах!

Дориан тут же вспомнил, как чисто Клаус спел «Марш танковых войск». Тогда он списал эту изумительную точность исполнения на перфекционизм и педантичность майора, который вполне мог репетировать песню до тех пор, пока она не начинала звучать как должно. Однако Дориану и в голову не приходило, что подобная безупречность — результат не только приложенного труда, но и врожденного таланта.

Но подумать только, Железный Клаус — автор этой волшебной музыки, которая пленяет сердца, заставляет верить в лучшее и открываться любви!

Пока Дориан пребывал в шоке и эйфории от своего неожиданного открытия, беседа за дверью продолжалась.

— Чуть не забыл, — это говорил Рихард, — ко мне сегодня приходил очередной твой поклонник, очень навязчивый. Он представился как граф Глория. И он играл «Танец бабочек», кстати, очень похоже на тебя.

Дориан замер, весь обратившись в слух. Он ждал ответ Клауса так, словно сейчас могло прозвучать откровенное признание в чувствах. После всего, что он сегодня узнал, Дориан бы почти не удивился услышать, что Клаус тайно и страстно влюблен в него.

Но ответ Клауса его, как обычно, разочаровал:

— Надоедливый тип, мы пересекались по работе. И я слышал его исполнение «Бабочек». Твоя техника намного лучше.

Дориан возмущенно сжал губы. Конечно, его техника любителя хуже техники профессионального пианиста!

Еще какое-то время он провел, слушая, как Клаус играет собственные произведения. У Дориана сжималось в груди, когда он представлял, что мог чувствовать Клаус, когда сочинял такую музыку. За жёсткостью и чёрствостью крылось большое сердце, и с каждым новым звуком Дориан словно заново открывал для себя и мелодии, и самого Клауса и влюблялся все сильнее.

Когда Рихард и Клаус решили завершить свои ночные посиделки, Дориан неслышно отступил в темноту, укрывшись среди мебели. Клаус, проходя мимо, как-то подозрительно замедлил шаг, но удача не отвернулась от Дориана, и вскоре он остался один.

В ночной тишине было отчетливо слышно, как заурчал на улице мотор машины. Дориан, скрываясь за занавесками, проследил, как Клаус уехал в одиночку. От сердца отлегло: на какие-то мучительные минуты он поверил, что эта музыка, это молчание на двоих, эта интимность ночи свидетельствуют о том, что Рихард был для Клауса кем-то большим, чем давний приятель и деловой партнер.

Но нет: будь Клаус увлечен им, разве был бы он так спокоен, разве уехал бы посреди ночи, вместо того чтобы провести с Рихардом как можно больше времени, оставшись хотя бы до утра? Сам Дориан, если бы только Клаус позволил играть для него на рояле, проводил бы в Шлоссе Эбербах ночи напролет, только бы побыть рядом чуть дольше. Даже если бы между ними ничего не было, сама возможность видеть Клауса, слышать его, дышать с ним одним воздухом стоила бы бессонных ночей.

Прокравшись в комнату с роялем, Дориан с ликованием обнаружил исписанные нотные листы. Если бы Клаус забрал их с собой, то он бы непременно пробрался к нему в спальню Шлосса, чтобы переписать ноты, но он делал это сейчас, при свете карманного фонарика, торопясь и взволнованно кусая губы. Он хотел сыграть эту мелодию, прочувствовать ее еще сильнее, а через нее понять Клауса.

Той ночью добыча Дориана была как никогда богатой: он не только выяснил, кто на самом деле Людвиг Шварц, но и узнал нечто сокровенное об обожаемом Клаусе, а еще получил ноты, которые прижимал к груди всю обратную дорогу до Лондона.

***
Рояль стоял в просторной светлой комнате, окна которой выходили на сад, в котором пышно цвели розы «Эроика». Дориан, улыбаясь, оглядел это кроваво-алое великолепие: он точно срежет себе один цветок, а лучше — выкопает целый куст. «“Эроика” майора Эбербаха» звучит слишком соблазнительно, чтобы живой Эроика, влюбленный и окрыленный, не приобщился к этим шипастым сокровищам.

К моменту, когда Клаус ступил под крышу родного замка, Дориан уже был за его роялем. Он исполнял ту безымянную новую композицию, которую услышал ночью в доме Рихарда. Его техника могла быть не безупречной, но у Дориана было кое-что более важное: его видение и понимание произведений Клауса совпадало с мнением самого Клауса. И это окупало любые огрехи исполнения.

Дориан заметил появившегося в дверях Клауса краем глаза, но не прекратил играть. Раз Клаус не желал слушать его словесные признания, то пусть услышит признание через музыку: возможно, оно проникнет туда, куда не могли добраться слова.

Эта мелодия, по мнению Дориана, была о любви. И для него сейчас воплощением любви, единственным ее объектом был Клаус. Было что-то будоражащее в том, чтобы играть для майора музыку, сотворенную самим майором.

Клаус слушал молча, только подошел ближе, остановившись всего в нескольких шагах от рояля.

Дориан улыбался: казалось, в эти минуты между ним и Клаусом возникала благодаря музыке какая-то незримая, но крепкая связь. И верилось, что это сам Дориан был музой и источником вдохновения для создания этой чудесной мелодии.

Которая, увы, все еще была не закончена и обрывалась внезапно.

— Встань! — потребовал Клаус.

Это не звучало так, словно он хочет добавить «и пошел вон отсюда!». Именно поэтому Дориан безропотно подчинился.

Клаус занял место за роялем и начал играть, захватив несколько тактов перед известной уже обрывочной концовкой. И продолжение мелодии словно возникало из ниоткуда, она лилась из-под пальцев Клауса, который творил волшебство созидания на глазах восхищенного Дориана. Если для всех майор Эбербах был синонимом разрушения и угрозы, то для Дориана он отныне был творцом. И оттого казался еще более прекрасным и притягательным.

Закончив играть, Клаус торопливо схватил сложенные на столике рядом нотные листы и, не отрывая сосредоточенного взгляда от клавиш, зашарил ладонью в поисках карандаша. Дориан тут же подал искомое, но Клаус этого, кажется, не заметил: он начал на колене выписывать ноты, увековечивая отзвучавшую музыку на бумаге.

Дориан восторженно следил за каждым движением. Он впервые видел эту страстную, увлеченную сторону Клауса, который, оказывается, мог любить не только машины и оружие, но и нечто столь прекрасное, столь эфемерное, столь завораживающее, как музыка.

От такого Клауса Дориан окончательно потерял голову. Все то время, что майор, иногда ворча себе под нос, увлеченно черкал карандашом, Дориан не сводил с него взгляда. Если бы его поставили перед выбором между Клаусом и «Портретом мужчины в пурпурном», теперь бы он без колебаний выбрал Клауса и только его.

Однако все хорошее имеет свойство заканчиваться, и майор, поставив конечную тактовую черту, глубоко вздохнул и поднял голову, в упор посмотрев на Дориана. И в этом взгляде не было и тени буйства чувств, которые отражала музыка. Железный Клаус вернулся, смяв и подавив Клауса-композитора. Волшебство закончилось.

— Так мне не показалось, и в доме Рихарда в ту ночь был ты, — угрожающе начал Клаус. Он встал, аккуратно собирая нотные листы, и под пристальным вниманием Дориана убрал их в антикварный секретер. — Что у тебя за дурная привычка преследовать людей, которые недвусмысленно дали понять, что твое общество нежелательно?

Клаус отошел к окну, рассеянно поглядел на сад, в котором пышно цвела «Эроика». Дориану подумалось, что майор может и не знать, как называется сорт роз, которых в его саду больше всего. Если бы знал... наверно, выкорчевал бы их собственноручно еще несколько месяцев назад, после Рима, после первого признания Дориана.

А ведь между Римом и созданием «Танца бабочек» прошло совсем немного времени! От этой мысли Дориан воодушевился, воспрянул духом и улыбнулся Клаусу и своим мечтам.

— Почему ты выбрал такой псевдоним, майор? — промурлыкал Дориан.

Клаус, конечно же, смолчал. А Дориан, проведя пальцами по клавишам рояля, сам ответил на собственный вопрос:

— С «Людвигом» всё просто: по имени короля Людвига Второго Баварского, ведь школа, в которой ты учился и где впервые начал писать музыку, находится в Баварии, причем недалеко от одного из знаменитых замков. А насчет фамилии я долгое время заблуждался, веря, что это намек на цвет твоих волос. А потом я прозрел, когда мне на глаза попалась старая записка, где говорилось о твоей очередной драке с Маркусом Шварцем.

Взгляд Клауса можно было охарактеризовать всего одним словом: убийственный.

— Ты рылся в моем прошлом?! — взбешенно прорычал он.

Справедливости ради: вообще-то в его прошлом рылось много народу, просто именно Дориан взглянул на все эти разрозненные сведения под другим углом и понял, в какую картину они складываются.

— Ты был влюблен в него еще в школе, верно? — ответил Дориан вопросом на вопрос.

Оказалось трудно говорить о предполагаемой влюбленности Клауса. Майор всегда так тщательно скрывал свои чувства, что даже предположить их наличие казалось кощунственным. А еще было очень больно произнести это вслух. Дориан был уверен, что станет первым, кто пробудит в Клаусе спящую страстную сторону, но...

Клаус молча сверлил его враждебным взглядом, и Дориан, сглотнув, заставил себя продолжить:

— Музыка была способом сказать о том, что ты чувствовал? Ты любил Маркуса настолько сильно, что решился на всю жизнь быть с ним связанным через псевдоним?

— Ты несешь чушь, — холодно произнес Клаус. — Тебе никто не поверит.

Дориан удивленно поднял брови:

— Ты думаешь, я хочу раскрыть кому-то твою тайну?

— А зачем бы еще тебе разнюхивать о моих делах? Тем более ты уже показал себя как шантажиста, — бросил Клаус. И добавил: — Даже если растрезвонишь о своих открытиях всему свету, не страшно. Писать музыку уставом не возбраняется. А любые инсинуации по поводу моего якобы романа с Маркусом легко развеются женитьбой.

Это был удар ниже пояса! Раньше Дориан действительно не слишком заботился о методах, но сейчас все было иначе, он и помыслить не мог о том, чтобы шантажировать Клауса, тем более такими фактами. И уж точно он не хотел толкать Клауса в объятия какой-нибудь женщины, которая даже не сможет оценить, какое сокровище достанется ей в мужья.

— Я лишь хотел узнать тебя лучше, — с жаром возразил Дориан. — От меня никто ничего не узнает, клянусь!

Клаус скептически хмыкнул и закурил, пристально разглядывая Дориана.

— Ты странный, Эроика, — наконец изрек он, чуть щурясь. — Я мог бы понять, если бы ты начал выдвигать условия своего молчания. Или если бы продал сведения обо мне. Чего я не могу понять, так это причины, по которой ты явился сюда и вывалил свои наблюдения на меня. Я могу убить тебя и замести следы так, что ни полиция, ни твоя шайка никогда не поймут, что я причастен к твоему исчезновению.

Дориан сглотнул. Подумалось, что он был несколько самонадеян, когда решил, будто «Танец бабочек» и новая мелодия посвящены ему. Неужели Клаус до сих пор увлечен Маркусом настолько, что продолжает черпать вдохновение в его образе? Как Дориан ни искал, он не нашел ни единого подтверждения тому, что между Клаусом и Маркусом что-то было. И он подумал, что чувства Клауса были первой влюбленностью, несчастливой и горькой, но давно прошедшей. Платонической. Скорее уже воспоминанием о чувстве, чем самим чувством. Неужели он ошибся?..

— Я странен в пределах нормы для влюбленного человека, — сказал Дориан. И безрассудно выпалил: — И ты написал «Танец бабочек» уже после нашей встречи!

Клаус как-то странно, нервозно усмехнулся, стряхнул пепел с сигареты.

— И решил, будто эта музыка посвящена тебе? Твоя самоуверенность не знает границ!

Дориан сжал губы: слова Клауса, хоть и были вполне нейтральны, произнесены были оскорбительным тоном.

— Однако свое последнее произведение ты дописал только что, при мне, — заметил Дориан, сложив руки на груди. Он едва удержался, чтобы не заявить: «Благодаря мне».

Клаус выдохнул дым — оказывается, он умел пускать кольца — и насмешливо ответил:

— Ja. Теперь раздумываю над названием. Как тебе «Убиение вора»? Или «Болтливый язык отрубают вместе с головой»?

Дориана пробрал озноб. Клаус, конечно, шутил. Но весьма красноречиво и недвусмысленно.

— Мы больше нравится «Признание в чувствах», — с вызовом предложил Дориан.

Клаус хмыкнул и раздавил сигарету в пепельнице.

— Тебе нравится, когда я признаюсь в желании прибить тебя? А ты еще больший извращенец, чем я думал. — И, пришпилив Дориана злым взглядом, Клаус негромко, но очень четко завершил: — Но я не по этой части.

Не по этой — это какой? Дориан не был мазохистом, впрочем и склонности к извращениям у него не было, несмотря на многочисленные нападки Клауса.

— Ты годами писал музыку, посвящая ее Маркусу Шварцу, — напомнил Дориан.

Это было почти обвинение, потому что его мучило самое презренное чувство: ревность. И если с былой любовью Клауса он бы еще мог примириться, зная, что прошлое не изменить, то от одной мысли, что хотя бы тень Маркуса Шварца все еще присутствует в жизни майора, его бросало в бездну злости.

Клаус кинул быстрый взгляд в сторону двери, но он напрасно волновался: разумеется, Дориан бы не стал делать подобные заявления, существуй риск, что их услышат неподходящие уши.

— Не лезь не в свое дело, — отчеканил Клаус. — Моя музыка, мои отношения и мое прошлое тебя не касаются.

— Значит, отношения все-таки есть? — прошипел Дориан.

Ему в голову пришла чудовищная догадка: Клаус не просто был увлечен Маркусом когда-то, у них был или даже продолжается роман! Дориан раскопал о Маркусе все, что только смог, и информация о наличии у Шварца жены и ребенка успокоила и почти развеяла подозрения. Дориан бы не поверил, что Клаус мог тайком встречаться с женатым мужчиной, от этого за милю несло попранием чести и достоинства. Но, с другой стороны, всего месяц назад Дориан не допускал и мысли, что Людвигом Шварцем может оказаться майор Эбербах. Клаус умел преподносить сюрпризы, и не стоило надеяться, что все они будут приятными.

Клаус выставил его вон из Шлосса, почти не наставив синяков. Дориан, уже в гостинице прикладывая лед к пострадавшей скуле, кипел от негодования и обиды. Теперь он знал наверняка, что выставляемая напоказ гомофобия майора — не более чем маскировка, способ мимикрировать под «нормальных» мужчин. Но это знание вело к неприятнейшему выводу: Клаусу не нравился именно Дориан, сам по себе, и вовсе не по причине «неправильного» пола или внутренних противоречий самого майора.

Отшвырнув обернутый в полотенце пакет со льдом, Дориан встал перед зеркалом в полный рост, придирчиво оглядывая себя. Его красота была утонченной, но без слащавости. И определенно он был внешне более привлекательным, чем Маркус Шварц. И он не был женат и даже не собирался совершать подобную глупость. И, конечно же, Клаус будет в его жизни единственным возлюбленным, теперь — совершенно точно.

Дориан отказывался даже думать о том, что все его достоинства разбиваются об один-единственный, но при этом неоспоримый аргумент: Клаус испытывал чувства не к нему, а к во всех отношениях уступающему ему Маркусу Шварцу.

В ярости Дориан умчался обратно в Лондон, давая себе время перебеситься и взять себя в руки.

Новое произведение Людвига Шварца было представлено публике довольно скоро. И Дориан готов был взвыть, когда увидел название: «Признание в чувствах».