Actions

Work Header

На обречение

Work Text:

Яркий белый свет режет глаза, стоит посмотреть на энергосберегающую лампу, белоснежная плитка в ванной наводит на неприятные ощущения, словно стены больницы, которые драят хлоркой. Синий брезент, расстеленный на полу, шуршит, стоит встать на него, шуршат также и множество мешков в углу, они словно живут своей жизнью и шевелятся от любого движения в этой ванной пять на пять метров. Нагито добавляет звук на обшарпанной магнитоле, ставя на «Highway to hell». Завод небольшой ручной бензопилы попадает точно в ритм и партию гитары, словно является самим продолжением музыки, где вместо баса должно быть именно завывание бензопилы. Под рейвы гитары бензопила разрезает плоть, жир и кости уже умершего человека, брызгая красным дождём всюду, пачкая безупречно белые стены.

У Нагито мотоциклетные очки в ошметках мяса и желтого жира, стекающие со стёкол ему на щеки, а там по шее за ворот футболки. Он не умеет работать аккуратно – чужая плоть повсюду: на стенах, на его лице, в его волосах и на медицинском халате. Голова отошла от шеи как по маслу, и Нагито небрежно пинает её в сторону, чтобы не мешалась лишний раз. Вой бензопилы заглушается вместе с песней, он протирает очки рукавом, в один момент делая мокрым и красным.

- Хаджимэ, помогай, - Нагито кивает в стороны тела, распластавшееся в ванной диагонально – тело какого-то дряхлого старика, едва весящее шестьдесят килограмм. Хаджимэ раздраженно вздыхает, морщась от мерзкого вида мяса, жира и крови повсюду, от смерди, витающей в ванной, что явно проникнет в комнату через открытые двери. Здесь воздух тяжелый, с нотками металла, а форточку не открыть – панически боится любых подозрений. Он надевает резиновые сапоги слишком медленно, словно прошёл час, а не пара мгновений, надевает белый халат, растягивая момент застёгивания на все пуговицы. Он не хочет перешагивать через порог ванной, оказавшись в ужасном кровавом царстве, он не хочет, но нужно, иначе труп будет лежать в ванной ещё невесть сколько, всё больше и больше разлагаясь в их единственной ванной.

Хината подхватывает труп за ноги, наклоняя неровный разрез ровно на сорок пять градусов в к поверхности пола – под таким наклоном из шеи чужая кровь течет ручьём по их ногам, марая сапоги, попадая под брезент. Во рту пересыхает от этого
зрелища, словно под его ногами не пол ванной в их же доме, а врата в Ад. Комаэда смотрит на это завороженно, словно в первый раз, а не на регулярной основе, он трогает кровь рукой, словно и не кровь, а вода под ним, брызгает кровью на Хаджимэ, пачкая и его халат. Касается ладонью его лица, оставляя на щеке вязкий алый след с кусочками мяса.

Хината от неожиданности бросает тело, оттирая пятно на лице халатом, но размазывает лишь пуще, от злости рычит почти, а Нагито рядом стоит, заливаясь смехом, к которому он так привыкнуть и не может.

- А Изуру бы не отреагировал, - разочарованно говорит Нагито, разминая затекшие конечности, Он отворачивается к магнитоле, перелистывая на другую музыку, совершено контрастирующую с первой, какая-то новая баллада очередного поп исполнителя, чьё пение ни в коем случаем не гармонирует с бензопилой.

- Я и не Изуру, - Хаджимэ ненавидит разговоры о другой его личности, ненавидит до глубины души, и он наверняка уверен, что где-то там, далеко в закромах его разума, Изуру смеётся над ними. Он появлялся редко, но проблем приносил достаточно, по крайней мере, больше чем хотелось, больше чем вообще нужно.

И даже восторженный вид Нагито, склонившегося над трупом – его работа.

Он проверяет труп на количество крови, проделывая небольшую рану скальпелем , видя, что крови почти не осталось, Нагито удовлетворенно кивает, хватаясь тощими руками за бензопилу – его тонкие руки контрастировали с мощным орудием, которое издаёт оглушительный рык, превращающееся в постоянный вой. У Нагито руки тонкие, но сильные как у черта, если схватит, то не отцепишь. Он режет хиленький труп как нагретое в микроволновке масло, легким и изящным движением. Нагито отделяет руки и ноги от туловища, а их ещё на три части, части, которые будут расфасованы друг от друга по отдельности в двойных мешках.
Рёв бензопилы быстро затухает, и Нагито хватает скальпели, срезая с подушечек пальцев отпечатки, срезает с таким усердием, словно сидит над произведением искусства, а перед ним глиняная статуя, требующая к себе трепетного отношения. Хаджимэ садится на корточки рядом, хватая левую кисть руки. Рука белая, бескровная, сквозь тонкую кожу хорошо видны толстые синие вены, костяшки на пальцах сине-фиолетовые, словно старик пытался отбиться от тех, кто убил его. На безымянном пальце виднеется широкий отпечаток как от кольца, словно старик вплоть до смерти носил массивное кольцо на руке, а как умер – украли.

Хаджимэ срезает подушечки пальцев медленно, словно в первый раз этим занимается и руки ещё не привыкли, Хаджимэ много смотрит куда-то в пустоту, погружаясь в транс, который прерывает стук скальпелей друг об друга, да баллада. Он уставился на руку ещё недавно жившего старика лишь с одним вопросом: «Зачем мы это делаем?» - в последнее время этот вопрос крутился в голове чуть ли не ежедневно, паранойя томилась в его груди, не давая вздохнуть полной грудью – страшно быть пойманным полицией, страшно оплошать и оказаться на месте этого старика: расчлененным и оказавшимся на свалке, ожидая своей очереди на сжигание. В горле образовался ком, не дающий проглотить слюну, которая словно стекает у него по губам и подбородку, в глазах темнеет, рука перед глазами размывается – Хаджимэ зажмуривает глаза, считая до десяти в попытках вернуть самообладание, там, на фоне, Нагито мерзко смеётся, в какой раз сравнивая с Изуру.

Хаджимэ резко режет по пальцам, окрашивая собственные руки в красный. Перчатки в один миг становятся тяжелыми и холодными. Чужая кровь отвратительна и неприятна, чужая кровь не столь красива как его собственная – горячая и алая, чужая кровь темная и густая, пахнущая железом. Он кидает кисть в стену, почти рыча, хватается руками за волосы, не беспокоясь, что кусочки чужой плоти и кровь попадут на его голову. Не помогает – ничего из этого не помогает успокоиться, он не Нагито или Изуру, что хладнокровно реагирует на разделку трупа, словно это само собой разумеющееся.

У Комаэды к этому процессу интерес почти детский – он разрезает туловище от горла до паха, вскрывая внутренний мир этого старика, он завороженно смотрит на органы, бережливо вытаскивает, крутит на свету белой лампы, чтобы рассмотреть лучше. Будто он не когда-то живого человека разделывает, а разобрал ту самую старую магнитолу, будучи десятилетним пацаном.

У Изуру к этому ноль интереса и эмоций, для него это была работа, как стоять на конвейере на фабрике, выполняя одно и то же действие механически. Он не уделял этому внимание, не проявлял интерес и чувств – просто делал, невесть чего желая добиться. У него планы скудные на действия и объяснения, он просто вновь и вновь сталкивает людей с проблемами, наблюдая пока не надоест. Вот и тогда, год назад, Изуру надоело наблюдать за Нагито, и исчез в один момент, оставив на плечах Хаджимэ множество проблем.

Хината не Изуру и не Нагито, а потому и привыкнуть к этому не может, может лишь смириться.

- Хаджимэ, смотри, - Нагито подносит чужое сердце слишком близко к его лицу, он ругается, но назад не отпрыгивает, вглядываясь в мясистый орган. Сердце умещается в ладонь Нагито почти идеально, и кажется, если он приложит немного силы, то он раздавит его оставив в руке лишь мерзкое месиво. На сердце ни рубцов, ни пороков, ни швов, словно сердце молодого человека, а не старика отжившего своё, взгляд Хаджимэ падает на остатки шеи, где собачьим ошейником бледную шею обвила синяя гематома: ровная, без следа рук и вживающихся в глотку пальцев. «Душили ремнём», - сделал про себя вывод Хаджимэ, однажды и его так задушат, если он оплошает и доставит им проблем.

Хаджимэ ведомый неизвестно чем проводит пальцами по сердцу, гладит его как кошку, чужое сердце под его пальцами мягкое и податливое, повторяя форму его пальцев и тут же разглаживаясь, стоит ему не трогать сердце. Мертвый орган не вызывает столько отвращения как кровь и мясо вперемешку с жиром, напротив, он кажется настолько прекрасным, насколько это возможно для мертвой плоти.

- Хаджимэ, нужно собирать всё, - Нагито щелкает перед его лицом, всучивая мешки для мусора. Он кивает, попутно вставляя мешок в мешок, делая их двойными: сбрасывает куски тела, взвешивая каждый раз, чтобы в мешке не было больше или меньше килограмма. Ровно килограмм, так легче транспортировать в ящики. Всего пятьдесят мешков, а голова отдельно. Нагито брызжет водой везде, отмывая стены и пол от крови и плоти, что быстро стекает в канализацию. Убирают брезент уже мытый брезент в кладовую, мешки к двери. Хаджимэ проходит по полу и стенам хлоркой, запах которой так сильно возненавидел в больнице, но пользуется, ибо запах крови перебивает хорошо.

Одежда падает в тазик с ледяной водой, сапоги полощутся в ней же, в ванной холодно как в морге, в который она и превратилась ещё год назад. Нагито перед ним стоит полностью обнаженный, с кровью то тут, то там, Хаджимэ врубает воду теплее, да посильнее напор, шоркая со всей силы грязь. Нагито шипит под его руками, словно Хаджимэ его кожу сдирает, а не чужую кровь. У Нагито волосы стали красными вместо привычного грязного белого цвета – Хаджимэ выдавливает шампуня и резкими движениями массирует его голову, вымывая чужую кровь, что будто уже проникла в сам волос – и не выведешь.

У самого Хинаты ситуация не лучше, кровь вместе с водой и шампунем стекает по его лицу, отчего он лишь плюётся. Нагито почти гладит по голове Хаджимэ, а не выводит грязь и кровь, пытается приблизиться, чтобы прижаться к теплому телу и избавиться от холода.

- Ты меня даже сегодня не обнимал, - преувеличенно печально говорит Нагито, Хаджимэ просто обнимает, ничего не говорит – говорить будет лишь лишняя трата времени. Нагито вовлекает в поцелуй, обнимая за шею, но вкус крови во рту быстро отрезвляет Хаджимэ, он отстраняется, плюётся, видя, как со слюной смешалась кровь.

- Только не говори, что ты плоть того мужика пробовал! Только не говори!

Нагито не отвечает, лишь смеётся обречено, разводя в сторону руки, но не говорит ровным счётом ничего. Хаджимэ не сомневается ни на минуту, что точно ел плоть того мужика – Нагито не он, а потому и мог запросто, наплевав на рамки нормального. Он тащит Нагито в соседний санузел, склоняя голову над унитазом, срываясь на крик: «А ну выплёвывай, помрёшь ведь!»

Звонок. Хината смотрит на часы встроенные в машинку и видит красным выведенное «11:00», он рысью бежит, надевая попутно первую попавшуюся одежду. Ещё одно звено в скрытии трупа, тот, кто в ящиках увезет разделанное тело на свалку.

Мешки в ящики падают с глухим стуком, словно там, на дне, есть нечто смягчающее удар. Хаджимэ не знает имён тех, кто увозит – не лезут, им лишь говорят, когда приедут и как выглядят, не больше, точно также как и «курьер» не знает их имён – так легче, так остается меньше следов. Хоть он и не согласен с такой системой – боится, что обнаружат, боится, что подошлют подельника из полиции, но не говорит, только всё чаще и чаще меняет дома, да не даёт с Нагито видится – это точно приведет к проблемам и большим.

Когда «курьер» уезжает на часах 11:15.

***

Хаджимэ ненавидит Изуру всей душой, ненавидит и молит об избавлении от второй личности поскорее уже навсегда, чтобы спокойно вдохнуть и забыть как страшный сон.

Хаджимэ ко всякому привык.

Хаджимэ впервые видит труп, полностью размазанный по мешку – просто взорвало.

Его выворачивает наизнанку, слёзы из глаз текут ручьём – это однажды и их ожидает, если оступятся, это и есть их будущее. Но Нагито равнодушно бросает ему в след: «Изуру бы было всё равно». Изуру бы было все равно, а Хаджимэ нет.

- Его нет уже год, хватит! – он кричит, шмыгает, кашляет не в силах взять себя в руки. То не походило даже на человека – фарш, перекрученный в мясорубке, и лишь ноги целые. Человеческие ноги.

Хаджимэ ненавидит Изуру всей душой, он ненавидит и то, что он исчез бесследно год назад, оставив разгребать проблемы с полицией, обвинения в терроризме и Нагито в придачу, у которого тоже не все дома. Просто однажды он уснул в родительском доме, а очнулся уже в другой префектуре в мелкой деревне с Нагито под боком. Уснул в начале апреля, а очнулся в конце сентября, потеряв полгода своей жизни и совершенно ничего не помня, что произошло.

Очнулся повязанный руками и ногами с бандитами.

Ему и бежать некуда, приходится играть по правилам Изуру, по его идеи, что вводит только в отчаяние без проблеска надежды. Все как он и хотел.

Нагито разбирается с этим, Хаджимэ не может назвать это телом, быстро и один, расфасовывает по мешкам так, словно это не взорванный в кашу человек, а свиной фарш. Хаджимэ смотрит на Нагито, думая, что мясник вероятно единственная профессия, где он бы смотрелся органично даже с учетом его тараканов. Потом качает головой – нет, мясник разделывает скотину, а не людей с наслаждением на лице.

У Нагито вновь кровь и кусочки плоти в волосах, на лице, на губах. Нагито работать не умеет даже с тем, что не нужно разрезать, а только по мешкам разложить.

Он сокращает дистанцию и целует, не смотря на чужую кровь на губах. Мерзко, вязко, он бежит к унитазу, чувствуя, что вновь будет рвать желчью, а больше и нечем. Он слышит из ванной заливистый пустой смех, который пугает каждый раз, за год привыкнуть не может.

Они оба погрязли в этом из-за отчаяния, что толкает их в спину, несмотря на все разговоры Нагито о какой-то надежде. Они были обречены на это.