Actions

Work Header

По ту сторону

Work Text:

Ни в камере при суде, ни в тюремном автобусе на этот раз не разговаривали. Поэтому Джонни никого не убил. Не попытался убить.

Он сам ненавидел это состояние — когда взгляд застилала белая пелена, мозг выжигало нечто среднее между страхом и яростью и все, что в нем оставалось разумного, было подчинено одной цели — найти железяку поувесистее и поострее и вонзить ее в чью-нибудь глотку. Но поделать с собой ничего не мог. Не в таких случаях. Не когда тот красномордый лысый извращенец в прошлой тюремной перевозке начал бахвалиться, рассказывая о маленьких мальчиках, которых он… за которых его… Джонни сам не понял, как его перемкнуло. Вот он сидел со скованными руками, слева хмурый латинос в татуировках, справа совсем мальчишка-первоход. Этот лысый с бегающими глазками — напротив. А вот короткая цепь его наручников уже впивается в горло лысого, и дыхание того превращается в тошнотворный булькающий хрип, а под пальцами Джонни бьется и сжимается чужое теплое горло. Его тогда оттащили, но срок ему это, конечно, прибавит.

Точно так же было с тренером Беляковым, которого Джонни успел шесть раз пырнуть ножом, прежде чем белое безумие хоть немножечко отпустило. Соображать начал уже по дороге к дому, когда скидывал залитые кровью перчатки и куртку в мусорный бак.

Точно так же было еще пару раз, которые просто не дошли до суда.

Просто Джонни был сломанным, как та чашка на маминой кухне, склеенная из двух фарфоровых половинок — и сколько он ни пытался собрать себя воедино, половинки скользили и разъезжались, а сквозь тонкий слой ненадежного клея проступало его уродливое нутро. Когда заболела и не смогла больше работать мама, он надеялся, что станет нормальным, что удержится — ради нее. Будет работать, навсегда бросит пить. Он не смог.

В этот раз в скотовозке молчали, и когда машина приостановилась, под скрежет движущегося железа проехала еще немного и остановилась совсем, Джонни даже вздохнул с облегчением. В последний раз подумал, что теперь будет с мамой, и отогнал эту мысль. Плохим сыном он был уже лет тринадцать, и реальный срок в этом вряд ли что-то менял. Просто он наконец оказался там, где и должен был быть. С какой-то окончательной определенностью ржавые ворота федерального исправительного учреждения «Райкерс Айленд» закрылись за ним.

***

Металлический скрежет сопровождал его большую часть дня. В «Райкерс» было очень много дверей: выкрашенных слоями облупившейся белой краски, сплошных, решетчатых, с окошками или без. Отделявших заключенных от охранников, охранников от заключенных и просто так понаставленных посреди коридора. Скрежет железного ключа или гул электронных замков, от которого сводит зубы. Два шага. Лязг.

— Ну, добро пожаловать в Ад, — пихнув его в спину, глумливо напутствовал охранник.

В «досудебном» блоке селили по шестеро, хотя камера явно была изначально рассчитана на четверых. Увидев пять пар устремленных на него глаз, Джонни понял, что здесь не заснет. И не потому, что он был одиночкой и привык запирать за собой двери комнат и сбегать в темноту, когда вечеринка становилась слишком уж шумной или мамины глаза — чересчур требовательными. Слишком много людей — еще полбеды. Просто все тут до боли напоминало… спортивный лагерь.

Микки, с которым они вместе громили витрины и задирали посетителей баров, когда были совсем без мозгов, и с которым вместе схлопотали первое условно-досрочное, когда-то говорил Джонни, что в тюрьме тебе нужна стая. Что никто не продержится в одиночку. Что нужно завязывать связи и располагать к себе. Он, конечно, был прав. Микки был намного опытнее Джонни, а потому и вляпался окончательно гораздо раньше. Последняя весточка от него пришла из тюрьмы «Синг-Синг» на севере штата. Джонни тогда не стал отвечать. И теперь Джонни молча закинул вещи на ту койку, которую ему указали, и отвернулся к стене.

***

В тюремной столовой кормили столярным клейстером. Точно такую бурду, смешанную из продуктов соседнего супермаркета, Джонни видел, когда недолго работал в мастерской краснодеревщика. В те времена он еще не взялся за ум, и мастер очень скоро вышвырнул его за пьянку. А жаль, мог бы подкидывать маме денег уже тогда.

Здесь этот клейстер почему-то называли овсянкой. На ланч помимо него выдавали мятый
гамбургер из тощего ломтя ветчины между двух слоев черствой булки, несколько вялых листочков салата — тем, кто успел в начало раздачи — и компот, отдававший тухлятиной. Вилки для салата были сделаны из хлипкого пластика, зато к клейстеру полагалась алюминиевая ложка, и Джонни стянул такую при первом же визите в столовую. Уже потом узнал, как ему повезло, что не обыскали при выходе.

В толпе, которая изображала очередь к раздаче, он успел получить несколько веских тычков и оставаться легкой добычей больше не желал. Вечером в душевых удалось найти плохо закрепленную плитку и отломить себе кусок кафеля. Идеально было бы, конечно, остаться здесь и точить ложку об обнажившийся голый бетон, но Джонни хорошо понимал, что бесконечно везти не может.

Ночью перенаселенная камера полнилась звуками: под клокочущий храп весящего, наверное, центнер араба с левой нижней койки и захлебывающиеся стоны чем-то больного злобного старика с правой верхней, чью-то булькающую отрыжку и сладострастное пыхтение справа внизу Джонни упорно работал над ложкой. Плохо оштукатуренная стена, неровный метал коечного каркаса, запасенный обломок кафеля для мелкой шлифовки — в дело шло все. Заточка выходила кривоватая, но терпимая. Потом он придумает, что бы найти еще. Нож в руке прибавлял уверенности, хотя, если подумать, именно такая уверенность и привела его в «Райкерс». Джонни старался не думать.

Надсадно раскашлялся мерзкий старик. Внизу Карлос, мекс, казавшийся откровенно опасным типом, дернулся во сне, поднял голову, грязно выругался по-испански и, бормоча: «Как же вы меня задолбали, а ты чего вылупился?» — скатился с койки. Джонни замер, ожидая нападения, но Карлос тяжело протопал мимо него. Щелкнула дверь.

— Подожди, — не сдержался Джонни, — она что, открыта? — Электронные замки запирались на ночь. Он надеялся только, что свистящий шепот не перебудит всех остальных. Карлос обернулся, сверкнул злой усмешкой и скрылся за бесшумно раскрывшейся дверью.

— Нашел невидаль! — кряхтя, проворчал старикан с верхней правой, он тоже не спал. — Замки полгода как поменять не могут, а все электроника! Вот в мое время были замки! — он снова зашелся кашлем, омерзительно отхаркивая клокотавшую в горле мокроту. — Шастать я тебе все равно не советую: в блоках у «постоянных» двери, конечно, работают, но тут ночами чего только не шляется. Сиди на месте и делай вид, что не при делах!

Джонни ничего ему не ответил.

***

Ему бы, допустим, и своих мозгов хватило не шастать по коридорам после отбоя. Нормальные были у Джонни мозги. Но выбирать не пришлось: его вызвал к себе начальник тюрьмы.

Этот горящий нездоровым энтузиазмом старый пень три часа мурыжил его правилами внутреннего распорядка, которых сам толком не помнил, туманными намеками на то, что, помимо писаных, в тюрьме есть и неписаные законы, и рекомендациями сотрудничать со следствием. И при этом смотрел — как смотрят на вылезшего из-под земли перед дождем червяка, уже раздавленного чьей-то неосторожной ногой. Вроде как тебе и противно, но ты слишком хорошо воспитан, чтобы показать это червяку, а с другой стороны, не насрать ли на мнение червяка?

А Джонни привык. На Джонни последние десять-двенадцать лет почти все так и смотрели. Он привычно набычился, уперся в пол взглядом и слушал излияния начальства с видом тупой покорности судьбе.

— Да, мистер Макферсон. Я понял, мистер Макферсон.

Начальство от него иного и не ждало.

В результате из кабинета с массивным столом, бесконечным количеством заставленных картонными папками стеллажей и, наверное, единственным во всей «Райкерс» ковром на полу Джонни вывалился незадолго до вечерней поверки. Ужин давно прошел. Сопровождавший его латинос-охранник был явно зол и явно же торопился — наверное, где-то в спецстоловой для персонала остывал сейчас его собственный ужин, — а потому, лязгнув двойными дверями западного крыла, грубо толкнул Джонни в спину.

— Дальше сам как-нибудь доползешь. Потеряешься — кидай крошки от гамбургеров, — и похохатывая над собственной шуткой, успевшей протухнуть, когда Джонни еще не родился, отправился восвояси.

Заблудиться в прямых коридорах «Райкерс» и без хлебных крошек было непросто, но Джонни сумел. А еще тут, как во всяком лесу, водились волки.

В коридоре, в который определенно не стоило сворачивать, не горела — повреждена или выкручена? — одна из ламп и надсадно мигала вторая. Этот тошнотворный стробоскоп вместе с доносившимися из коридора звуками словно говорил: "держись подальше" — но кто из нас слушается добрых предостережений? Действуя больше по наитию, Джонни вынул заточку из подошвы ботинка, прикрыл рукавом. А потом четыре тени развернулись к нему — нет, пять: четыре чернокожих здоровяка и жавшийся к стене мелкий и щуплый, словно подросток, белый.

Джонни почувствовал, как дыбом встают волоски на затылке.

— Ты тут чего забыл? — рыкнул самый здоровый, перекачанный шкаф с круглой и гладкой, словно баскетбольным мяч, головой. — Шел мимо — дальше иди!

Правильным решением действительно было уйти, пока отпускали. Рукав комбинезона надежно прикрывал оружие. Но у белого парня был остановившийся взгляд, а Джонни никогда не умел принимать правильные решения.

— Что здесь происходит? — спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Белый вышел из оцепенения и метнул в него острый взгляд. Глаза у него были ненормальные, лихорадочно яркие. Лучи морщин возле них в свете лампы, пересыпанные сединой волосы на виске. Подростком он, конечно, не был, да и мелким казался в основном на фоне этих громил.

Качок с головой — баскетбольным мячом еще сразу не понял:

— Ты чего-о… — и, судя по тому, как расширились его глаза и мгновенно переменилась стойка, он заметил нож. Ни у кого из четверых оружия не было. Видимого. Пока.

— Вы — оставьте его в покое, — по слогам сказал Джонни, шагая вперед. В голове сделалось восхитительно пусто, и все ближе подбиралось то горячее, белое… злое. Чувствовал он себя все равно ну, этим — японским летчиком из школьных учебников. Конченным самоубийцей, короче.

Четверо громил слаженно пошли на него.

— Не советую, Кин, — резким высоким голосом вдруг сказал белый, оказавшийся теперь у них за спиной. Губы его неприятно кривились, словно все происходящее вызывало у него не то скуку, не то тошноту. — Это новенький. Прославился тем, что уже двоим попытался отколупать яйца ложечкой для мороженого. Хочешь стать следующим?

Джонни открыл было рот, чтобы возразить, и от возмущения задохнулся. Белое безумие отступало.

— Ты, мать твою, откуда это знаешь?! — взревел Кин, снова разворачиваясь на месте.

— Да оттуда же, откуда всегда, — его собеседник выпрямил спину, нервно качнув плечом, и улыбнулся. Улыбка была неестественной, словно нарисованная клоунская маска. — Приятели нашептали, личное дело дали прочитать. Я серьезно, Кин, он долбанутый, ему похрен сейчас, что вас вчетверо больше. Тебе надо, чтоб сюда сбежалась охрана?

Где-то неподалеку действительно уже слышались свист и окрики.

— Если он долбанутый, — с ненавистью сказал Кин, — то вы двое нашли друг друга. Я с тобой не договорил, Малруни. Пошли, парни!

Тот, кого он назвал Малруни, прижал к груди руку и резко согнулся, выдыхая. Еще через несколько секунд они с Джонни в коридоре остались одни.

— Это что сейчас было? — глухо спросил спасенный, не поднимая головы.

— Это был нож для колки льда! — упрямо заявил справившийся с голосом Джонни, которому нужно было отстоять хоть каплю собственного достоинства. — Не ложечка для морож…

Малруни вскинул голову и ожег его своим ненормальным зеленым взглядом. Кожа его в мерцающем свете лампы была болезненно бледной, крупные капли пота на лбу.

— Избавь меня от подробностей, а? Тебя мамочка не учила не вмешиваться в разборки взрослых?

— Я мог мимо пройти, — нахмурился Джонни, успевший уже пожалеть, что это не сделал.

— Мог бы — прошел бы, — отрезал Малруни, и непонятно было, с чего он так злится. — А еще ты мог собственное перо в бок получить. — Он наконец оттолкнулся от стены и, не глядя на Джонни, собирался уйти. — Самурай!

— Камикадзе, — не думая, ляпнул Джонни, потому что наконец вспомнил, как назывались японские летчики. Малруни обернулся и смерил его долгим взглядом.

— Откуда ты знаешь? — спросил Джонни тихо. — Про нож и… про тех двоих?

Малруни качнул головой и опять презрительно изогнул губы.

— От друзей. Прими совет в качестве ответной услуги: хочешь тут выжить — никогда больше не вмешивайся в чужие дела.

Он казался спокойным, но во всей его мелкой и тощей фигуре, почти переполняя ее, продолжал биться страх. Джонни кивнул и пошел своей дорогой. На этот раз до камеры он добрался без приключений.

***

— Библиотека, — сказал за завтраком Саймон Тарновски, пожилой и казавшийся безобидным тип, иногда подсаживавшийся к нему в столовой. Саймон любил разговаривать, Джонни не любил, так что у них образовалось своего рода взаимовыгодное сотрудничество: Саймона никто не перебивал, Джонни никто не принуждал отвечать.

— Что — библиотека?

— Когда меня все достали — ухожу туда. Спокойно и тихо.

Джонни сомневался, что у Саймона в принципе бывают ситуации «все достали», а вот у самого Джонни это, наверное, было написано на лице. Белая ярость, уходя, оставляла опустошение. Он ужасно устал: быть всегда начеку, спать вполглаза, подрываться из-за каждого громкого звука, быть готовым ввязаться в драку. Словом — библиотека. Не то место, куда Джонни заходил добровольно хоть раз за последние десять лет, зато там можно было не ждать громких звуков, да?

Груда книг с грохотом обрушилась на пол. Кажется, с тех пор как вымахал до шести футов, он так и не научился соизмерять походку и движения рук. Саймон, уже засевший в углу с газетой, охнул и втянул голову в плечи. Джонни на мгновение захотелось сделать то же. Потом из-за стеллажей послышалось возмущенное: «Да какого!..», шорох, грохот, и из-за ближайших полок вынырнул вчерашний «клоун» из коридора — Малруни. Остановился, окатил Джонни таким взглядом, что тот отчетливо ощутил себя йети, случайно забредшим в национальный музей, и, и не сказав больше ни слова, принялся собирать свои книги. Глаза у него сегодня были нормальные, без шальной чертовщинки, бесцветные, человеческие глаза.

А у Джонни как будто отнялся язык, и, хотя по-хорошему ему нужно было если не извиниться, так свалить, он принялся ему помогать. Вынырнувший из подсобки заключенный, выполнявший обязанности библиотекаря явно в перерывах между косяками, обматерил их обоих и Саймона заодно и велел Джонни записаться в журнал учета, прежде чем он получит какое-то право здесь находиться. Короче, тихо точно не было.

Взгромоздив последнюю стопку книг на стол, откуда их сверзил Джонни, Малруни напрочь перестал его замечать. Джонни потоптался на месте, записался в журнал и ушел за стол к Саймону, который радостно отложил газету. Начинался очередной сеанс езды по ушам.

Саймон сидел в «Райкерс» аж с 1984-го, когда, по его словам, ограбил Банк Нью-Джерси и успел припрятать часть барыша на безбедную старость, до которой оставалось отмотать всего-то лет двадцать. Слова, по мнению Джонни, нужно было делить на десяток — здесь все стремились приукрасить свои подвиги, если, конечно, вообще соглашались о них говорить.

Во всяком случае, спрошенный ради поддержания разговора о том же, он сам покраснел до ушей и промямлил, что, разозлившись, чуть не отрезал яйца бывшему работодателю. Саймон щелкнул языком и согласился, что все боссы — те еще скунсы.

Говорили они вполголоса, но в этот момент Малруни, разложивший на своем столе аж четыре раскрытые книжищи сразу, вскинул глаза и внимательно и задумчиво посмотрел на Джонни. Джонни как кипятком окатило. Он вдруг вспомнил вчерашнее: «личное дело читал!», напряженную искусственную улыбку — и его прошило запоздалым осознанием: если это правда, этот человек знал о нем все. Вот вообще все. И если он начнет трепать, Джонни не выжить.

Малруни дернул плечом и опустил глаза в свои книги. Саймон продолжал болтать о начальниках, банках, приговорах и моде, а у Джонни шумело в ушах и лихорадочно метались мысли. Убить, что ли, этого типа, чтоб не трепался? Припугнуть? Поговорить? Да ему все равно никто не поверит! Потом отпустило.

Саймон, как он обнаружил, все это время продолжал разговаривать, успев обсудить с ушедшим в себя собеседником плохую работу общественного транспорта, никудышное меню тюремной столовой, прошедшие выборы и грядущую реформу образования. Про образование Джонни слушать особенно не любил.

— И зря! — сказал Саймон с таким жаром, что Джонни заподозрил, что в восьмидесятых он не грабил банки, а кокнул директора школы, под чьим началом трудился. — Зря! Оконченное среднее образование повышает шанс найти работу в первые два месяца после выхода из тюрьмы на целых шестьдесят процентов! Я уже не говорю о высшем. А карьера! Вот что ты, парень, думаешь о карьере?

За последние четыре года Джонни сделал карьеру от малолетнего пьющего дармоеда, ищущего легких денег и больших неприятностей, через мойку полов в «Макдональдсе» до разнорабочего с твердыми восемью долларами в час. Так что, неизвестно, как там с образованием, а вот пара приводов и одно УДО творят чудеса. Мама даже почти начала опять им гордиться. Ненадолго.

— Времени у тебя теперь будет полно, возьмешься за ум, тебе же немного осталось. А не веришь мне, так послушай… Эй, Кевин! — Малруни поднял голову и тяжелым взглядом уставился на него. — Дай совет мальчику. Пригодится ему образование, когда выйдет?

— Он не выйдет, — рассеянно сказал Малруни, глядя куда-то в пустоту. — Так что можете с мальчиком не страдать ерундой.

— Это почему? — озадаченно спросил Саймон, а Джонни почувствовал, как руки сами собой сжимаются в кулаки.

— Виртуозно умеет ввязываться в неприятности, — непонятно пояснил Малруни, снова ныряя в книги.

— Не в духе, значит, — резюмировал Саймон и, положив руку на плечо Джонни, уже собравшегося вскочить, с неожиданной силой усадил обратно. — Не советую, — тихо предупредил он.

От непрошенного прикосновения Джонни передернуло. Разговор больше не клеился, но уходить и бесцельно слоняться по коридорам ему не хотелось, дел больше не было, а вони переполненной камеры ему хватало и ночью. Саймон снова уткнулся в газету.

Еще через полчаса Малруни закрыл свои четыре тома и завозился, расставляя по полкам накопившееся у него бесконечное количество книг, под грузом которых выглядел, как муравей. Джонни лениво наблюдал, желания помочь у него больше не возникало. Снова выплывший библиотекарь вяло обматерил «уродов, которые только и делают, что читают». Кевин без энергии огрызнулся, закончил свои труды и, проходя мимо их стола, вдруг опустил перед Джонни брошюру в потрепанном переплете. Она приземлилась на столешницу со шлепком, заставившим Джонни дернуться.

— Вот, — снисходительно кивнул Малруни. — Можешь начать образование.

Джонни скосил глаза, это был учебник обществознания для младшей школы. Кровь бросилась в голову. Судя по напрягшейся позе Малруни, тот прекрасно понимал, что нарывался. Но устраивать свару в присутствии Саймона и библиотекаря…

— Это для шестилеток, — медленно сказал Джонни сквозь зубы.

Малруни хмыкнул. Глаза под опухшими веками у него оставались серьезными, даже когда рот улыбался.

— Хочешь сказать, ты ее уже читал?

— Представь себе.

— А по тебе и не скажешь.

И чего ему стоило вчера пройти мимо?

— Ладно, — скучающим тоном продолжил Малруни, — пятая поправка к конституции?

Саймон на всякий случай отгородился от них газетой.

— Право не свидетельствовать против себя, — с ненавистью ответил Джонни. — Ты что, хочешь сказать, здесь хоть кто-нибудь этого не знает?

Малруни смотрел на него с искренним интересом.

— Можешь мне поверить, здесь никто не знает, что это именно пятая поправка. Ты действительно читал учебники для первого класса? А когда перестал?

— В седьмом, — неохотно ответил Джонни и отвернулся.

— Банды и героин? — понимающе протянул Малруни.

— Отвали, а? — Это были вовсе не банды и героин, но исповедоваться Джонни не собирался. Тем более, если этот тип действительно знал о нем все.

Его мучитель снова дернул плечом, бросил: «Саймон, а ты в кои-то веки прав, попробуй», — развернулся и вышел. Джонни возмущенно таращился ему вслед.

Саймон вынырнул из-под газеты:

— Пятая поправка, скажите пожалуйста, — издевательски протянул он. — Как по-твоему, это он распознал в тебе личинку такого же книжного червя или просто решил поразвлечься?

Джонни выругался и опустил на стол голову

Уже вечером, возвращаясь в ненавистную камеру, он вдруг понял, почему глаза Малруни показались ему ненормально яркими накануне и совершенно обычными сегодня днем. Он, конечно, уже видел такое, просто сочетание было настолько диким, что сразу в голову ему не пришло. Тогда, вечером, в мерцающем неверном свете, эти глаза были густо подведены черным, жирной дешевой подводкой, как носили цветные женщины, наводнявшие улицы их квартала по вечерам. А в тех барах, которые они с Микки ходили громить, иногда и не только женщины. Днем они тоже выглядели невзрачно и бледно. Джонни споткнулся, тяжело сглотнул, и в который раз сказал себе, что вчера ему нужно было просто пройти мимо. Он не хотел знать, в какое дерьмо ввязался.

На следующий день, преодолевая гадливость и какой-то безотчетный страх, он решил все же найти Малруни и поговорить один на один. Выяснить, чего тот хочет за обещание держать язык за зубами, припугнуть или стукнуть разок. Джонни не был особенным силачом, но даже по сравнению с ним этот Кевин казался тщедушным. «Внешне», — напомнил себе Джонни. Если за Малруни и правда стояли влиятельные «друзья», имевшие доступ к личным делам заключенных, Джонни будет совершенно нечего этому противопоставить. Он был гол как сокол. И «виртуозно ввязывался в неприятности».

***

План, каким бы смутным он ни был, осуществить не удалось: его вызвали на допрос, потом еще на один. На обедах в столовой Малруни не появлялся, или Джонни не успевал разглядеть его в толпе. Допросы расстраивали. Нет, на смягчение собственной участи он не рассчитывал: после двух попыток убийства оставалось молча ждать приговора. Но копы расспрашивали о вещах, не имевших отношения к делу, о которых Джонни вспоминать решительно не хотел. От которых возвращались забытые было кошмары. В тех кошмарах он мелкий, перепуганный и беспомощный лежал на груде старых спортивных матов, и чувство липкой гадливости захватывало его с головой. Из этого тошнотворного клубка он так надеялся забыть хотя бы беспомощность. В отличие от того несчастного пацана, нынешний Джонни мог за себя постоять. А там, где он находился сейчас, беспомощность была недопустима.

— Это будет, ну, в моих бумагах? — поколебавшись, все-таки спросил он.

Чернокожий тип, больше похожий на престарелого рокера, чем на копа, скептически хмыкнул:

— И чего?

— В тех, которые лежат в тюрьме?

Коп прищурил глаза:

— Допустим.

— Ну, тогда я ничего не скажу. Там из кабинетов начальства течет. А вы хотите, чтобы я себя заложил с потрохами.

По лицу копа-рокера было видно, что он знает все известные Джонни подходящие случаю фразы, но, видимо, отучился произносить их вслух на работе. Джонни при маме тоже не матерился.

— То есть, свидетельствовать в суде против Мартина Шульца ты тоже не будешь?

Джонни дернулся и посмотрел на него как на полного психа.

— Этот мудак двадцать лет насилует детей, — не сдержался черномазый. — Двадцать лет! А знаешь, почему? Потому что ни у одного из вас, сволочей, не хватило храбрости пойти в суд. Вы все молчите, а он до сих пор продолжает!

Джонни чувствовал, как отливает кровь от лица и начинают дрожать чертовы губы. Он не был беспомощным. Не был!

— Какое мне дело? — онемевшими губами прошептал он.

— Хорошо, — сказал коп, выключил камеру и отложил на край стола свой блокнот. — Не для протокола. Это значит, никакая запись в твоем деле не появится. Ничего не записывается, баста! Ничего из того, что ты скажешь, я не смогу использовать официально: ни для ордера, ни в суде. Ни внести в протокол. Но дай мне хоть какую-то наводку, чтобы мы прищучили этого гада! Хоть что-то еще!

— Он тоже… снимал… на камеру, — сказал Джонни, не поднимая глаз.

Его уже уводили, когда он обернулся в дверях. Коп сделал знак конвойным, чтоб подождали.

— А если вы схватите… тренера Шульца, он тоже попадет в «Райкерс»?

Черномазый развел рукам:

— Ничего не могу обещать.

Вот таких кошмаров Джонни точно еще не хватало!

***

— Если ты думал, что государство будет годами кормить тебя за здорово живешь, — с плотоядной улыбкой сказал охранник, пихая в руки Джонни очень старую грязную швабру и видавшее виды ведро, — то советую подумать еще раз.

Джонни молча скрипнул зубами.

Ему не впервой было управляться с ведром и шваброй, Джонни, можно сказать, родился с ними в руках, ну, тот Джонни, который предпочитал восемь долларов в час пьяным дракам и сомнительным компаниям. Но по самодовольной улыбке охранника все равно хотелось врезать. Этот, Эрнандес, самовлюбленный, усатый и жирный, еще и был самым противным из всех.

Подсобка с водопроводом давала уединение, так что сначала Джонни потратил полчаса на то, чтобы привести выданные ему инструменты в хоть сколько-нибудь приличный вид, а следующие полтора самозабвенно отдраивал коридор. Эрнандес, к счастью, нашел занятие поинтереснее, чем висеть у него над душой.

Стукнула дверь, в коридор вышел Макферсон, начальник тюрьмы, мелькнул в щель знакомый ковер. Одобрительно хмыкнул, покровительственно кивнул Джонни, захлопнул дверь и ушел.

За ужином за его стол с заговорщицким видом подсел Саймон, а с ним — высокий араб, прежде не удостаивавший Джонни и взглядом.

— Слышал, тебе достался коридор Макферсона, — начал Саймон. — Нечего сказать, новичкам везет!

Джонни подавился гамбургером, прекрасно сознавая, куда пойдет разговор.

— Я не буду тянуть койота за хвост, — буркнул араб. — Мы говорим тебе, как открыть замок. Ты приносишь нам нужную нам вещь. Мы даем тебе твои деньги. Все.

Микки, помнится, говорил, что в тюрьме нужно обязательно найти свою банду. Чтобы были люди, которые будут бить за тебя морды, пока ты спишь, чтобы ты потом бил морды за них. Угу, только Джонни хорошо умел чуять подставу, может, потому и продержался на воле немного дольше, чем Микки.

— Не-а, — быстро, чтобы не успеть передумать, покачал головой он. — Я не в деле. Ищите другого.

— А я говорил, он упертый, — с видом знатока пожаловался Саймон.

Это была определенно не его банда. Джонни, конечно, нарывался. Но еще больше бы он нарвался, если бы согласился взломать кабинет Макферсона. Ему явно не первому в истории этой тюрьмы доводилось отдраивать «начальственный» коридор, его будущее в «Райкерс» не было до конца определено, он все еще ждал приговора. От него отстали.

А потом в «Райкерс» появился Мартин Шульц, и это отодвинуло все другие проблемы Джонни на второй план.

***

Джонни не был беспомощным, он не был беспомощным, уже очень много лет не был! Он не был беспомощным даже здесь, с заточкой, припрятанной между пружинами койки, старой велосипедной цепью, которую выменял у соседей-ирландцев за то, что согласился поучаствовать в их разборке с латиносами, и умением драться до конца! У него не должны были подгибаться ноги и вставать ледяной крошкой кровь в жилах оттого, что по проходу между камерами вели коренастого пузатого старика с добродушной физиономией Санта-Клауса.

— Ты чего там залип, беложопый? — его походя резко толкнули плечом. Карлос, мекс и последний мудак в их распределительной камере. Джонни, не глядя, лягнулся в ответ и продолжил смотреть между плохо прокрашенных прутьев. Тренер Шульц посреди шага обернулся на звук, но его то ли не узнал, то ли не заметил.

У него были цепь, заточка и умение драться насмерть, а камеры по-прежнему не запиралась на ночь. И если бы ему очень повезло, его бы никто не засек. Ну, до того момента, когда это бы уже стало неважно... Ему не повезло.

— Вы смотрите-ка, молодежь опять нарушает!

Его не просто засекли, из всех возможных это был именно этот голос.

— Исчезни, — безнадежно потребовал Джонни.

— Да ну? — Кевин Малруни обходил его по широкой дуге, и кривая насмешливая улыбка опять не касалась глаз. — Что же мне, интересно, мешает сейчас сдать тебя надзирателям? Получишь пару помятых ребер, изолятор и несколько лишних строк в характеристике прямо перед судом.

— Что мешает мне сделать то же? — зло спросил Джонни. — Ты сам за пределами камеры после отбоя.

Интересно, как ему это удалось? Камеры «постояльцев» запирались наверняка. Но, похоже, покровителям этого типа замки не мешали. Малруни откинул голову и издал несколько каркающих звуков — кажется, он так смеялся.

— Пацан, ты так глупо блефуешь, что уже даже не смешно, — он вдруг посерьезнел, глаза впились в лицо Джонни, к счастью, нормальные, водянисто-бесцветные глаза.

— Какого черта ты тут делаешь, ночью, с оружием, возле чужих камер?

Значит, заметил под робой цепь. Теперь уже все. Джонни, сунув руку за пояс рубахи, осторожно нащупал конец цепи.

— Уйди по-хорошему, — очень тихо попросил он. — Иначе мне придется убить и тебя.

И в этот миг тишину, нарушаемую только многоголосым храпом, прорезали шаги, по стене метнулся луч фонаря. Малруни бесшумно и молча схватил его за руку — человека, только что пригрозившего его убить — дернул на себя, потянул в сторону, а потом они оказались в последней в ряду камер-распределителей, крошечном закутке, которому словно бы не хватило места в общем ряду, и она неожиданно оказалась пустой.

— Заткнулся! — прошипел Малруни где-то возле его уха. Луч фонаря скользнул, не задев, яростно заматерился кто-то, кого он, видимо, разбудил в одной из камер дальше по коридору. Шаги прошли мимо и стихли за поворотом. Джонни судорожно выдохнул. Его трясло.

— Там теперь не спят, — со смешком вполголоса сказал Малруни. — Так что у тебя перерыв. Дай сюда цепь.

— С чего бы это?

— С того, что ты малолетний дебил, — беззлобно сообщил Малруни. — Тебе сколько сидеть?

— Понятия не имею.

— Зато я имею: от восьми до двенадцати с возможностью смягчения. А ты сейчас старательно нарываешься на пожизненное.

— С чего ты взял, что это хоть каким-нибудь боком твое дело?

— С того, что ты три недели назад не смог пройти мимо не своего! — оказывается, шипеть можно очень громко. — А мне не нужны долговременные долги. Никому тут не нужны. Так что сейчас ты отдашь мне цепь, сгинешь отсюда и будешь благодарить бога за то, что я спас твою тощую задницу. И никогда больше не попадешься мне на глаза!

— Да насрать на пожизненное! — пробурчал Джонни. — Я не смогу... с ним... в одной тюрьме. Черт, они говорили, что если засадить преступника, станет легче!

Малруни невесело хмыкнул.

— Я понимаю.

Джонни опять словно кипятком окатило. Он действительно понимал! Это делало все еще хуже.

— Если ты хоть однажды раскроешь рот, — оказывается, он тоже умел шипеть, — уверяю тебя, у меня не единственная ложечка для мороженого!

Малруни нашарил его плечо в темноте и резко встряхнул, мерзкое холодное прикосновение.

— Как ты меня утомил, идиот! — резко выдохнул он. — Дай сюда цепь и исчезни! Или я сейчас подниму шум, и следующие пятнадцать дней сможешь обдумывать свою месть в тишине изолятора. И поверь, в отличие от тебя, я понимаю, о чем говорю.

Джонни сдался.

За пятнадцать дней Шульц освоился бы, стал здесь своим. Момент был бы безнадежно упущен. А так у него еще будет завтрашняя ночь. И ночь после завтрашней. Еще много-много шансов.

***

Утром Джонни проскользнул в столовую одним из первых, шлепнулся рядом с Саймоном и попытался быстрее умять липкую грязь, выданную вместо овсянки. Вскоре, к его неудовольствию, из толпы у раздачи вывалился Кевин Малруни, посещавший столовую далеко не всегда. Он был заспан и хмур, с разбитой скулой, чем вызвал у Джонни краткий приступ злорадства: не ему одному выходили боком ночные прогулки. Джонни он подчеркнуто не заметил. А потом стало просто не до того. Смыться он не успел.

В столовую, как всегда, высоко подняв голову, вошел Джеремия Кин — тот самый бритоголовый качок, с которым Джонни уже успел едва не подраться в коридоре. Его «свита» почтительно держалась позади. А бок-о-бок с Кином, низкорослый и круглый, как утенок под крылом мамы-утки, вышагивал Мартин Шульц.

Бежать было некуда, и Джонни попытался вжаться в скамью. Липкая овсянка комом встала в горле. Взгляд метался — то упираясь в стол, то, словно привязанный, возвращаясь к двум приметным фигурам в линии у раздачи. Прихлебатели Кина остались «на посту» возле двери столовой, проскользнуть мимо них незамеченным вряд ли бы удалось.

А потом на его плечо опустилась чужая рука.

— Джонни, мой мальчик! — протянули над ухом. Мартин Шульц с доброй улыбкой Санта-Клауса похлопывал его по плечу. Кожа в месте его прикосновений начинала гореть, растекаясь по телу раскаленной лавой. Джонни жалел, что не прикончил его вчера. Джонни хотел бы прикончить его сегодня. Но у него словно бы отнялись разом руки и ноги, прилип к небу язык и неподвижное молчание стало спасительным коконом, в котором он укрылся от ужасов этого мира, от ужаса того, что сам бы мог совершить.

Крысиные глазки Шульца горели живым участием, но Джонни чувствовал лишь омерзение, парализующее, мешающее дышать.

— Очень жаль видеть тебя здесь, мой мальчик. Я прикладывал все усилия, чтобы сделать из вас хороших людей, как же жаль, что в некоторых случаях мои усилия пропали втуне.

Кажется, это призвано было усовестить его. Своими черными острыми глазками Шульц словно видел его насквозь, мягкий увещевающий голос привычно вызывал жгучее чувство вины, звал покаяться во всех грехах, реальных и мнимых. Но сейчас спасительное онемение окутывало Джонни, он не чувствовал ничего.

Плечистый Кин, теперь шедший следом за Шульцем, громко фыркнул и пихнул Джонни в спину, расчищая себе проход между скамьями. Рука тренера заботливо придержала его плечо, и Джонни подумал, что вряд ли когда-нибудь сможет сбросить с себя это болезненное оцепенение, пока окончательно не одеревенеет и не останется здесь, посреди столовой, навечно, не пустит корни.

Кин стремительно, как крейсер, двигался дальше, раздавая тычки и затрещины.

Джонни услышал его раскатистое: «Подвинь свою задницу, мелкий извращенец!» — а потом холодный с усмешкой голос Кевина Малруни:

— Я смотрю, Кин, у тебя просто непреодолимая тяга к извращенцам. То моя задница тебе покоя не дает, то этого старого педофила берешь под крылышко. У тебя же малолетние дети, Кин. Обзаводишься полезными знакомствами?

Слово упало, и на несколько рядов вокруг стало тихо.

Джонни, у которого могли двигаться, наверное, только глаза, вскинул их на голос. Малруни неуклюже выбирался из-за соседнего стола. Водянистые зеленые глаза смотрели жестко. Губы кривились в растянутой странной ухмылке, как у грустного клоуна в цирке на Кони-Айленде.
А на бледных скулах были пунцовые пятна. Кажется, он все-таки тоже боялся. Если, конечно, умел.

Мартин Шульц наконец выпустил его плечо, и Джонни почувствовал, что может дышать.

— Мне много всяческой мерзости приходилось выслушивать за мою жизнь, — своим мягким скорбящим голосом сказал тренер Шульц, — большую часть которой я отдал на то, чтобы помогать детям. Никак не могу привыкнуть, как много новых способов оскорбить человека появляется с каждым годом. Но если кто-то из моих мальчиков когда-либо сказал вам такое…

Шульц попытался было вернуть руку на его плечо, но Джонни дернулся, уходя от прикосновения.

— О, ради бога, — Кевин Малруни слегка надул губы, взгляд его оставался холодным и жестким. — Мне это рассказали мои дружки из охраны, — на скамьях кто-то фыркнул и заулюлюкал. — Их-то ты, я надеюсь, не успел перепортить? — улюлюканье превратилось в вой.

— Эй, заткни пасть, пидарас, — наконец отмер Кин. Соображал он, похоже, медленнее, чем двигался. — Это бывший тренер моего младшего брата. Думай, против кого языком мелешь.

Малруни перевел колючий взгляд на него.

— Соболезную, — коротко сказал он и вынул из-за пазухи свернутые в трубку листы, с шорохом рассыпавшиеся по столешнице. — Вот, тридцать четыре подтвержденных случая за сорок лет. Тут, конечно, не все.

В полной тишине он сделал шаг к выходу по узкому проходу между столами.

— Я слышал, это нехорошо, — очень спокойно, обманчиво спокойно, но как всегда убедительно сказал тренер Шульц. — Якшаться с охраной, совать нос в дела других заключенных, подзуживать, доносить и распускать непристойные сплетни. Я бы на вашем месте подумал о своей репутации, молодой человек.

Малруни остановился прямо перед ним и долгое мгновение смотрел в глаза.

— Я тебя умоляю, — снова изогнул губы он. — О моей репутации?

Вульгарно и как-то очень по-женски вильнул бедрами, обходя старика, и развязной покачивающейся походкой направился к выходу из столовой. Вслед ему никто не смотрел, все взгляды скрещивались на Шульце и на бумагах.

У Джонни наконец отпустило ноги, но догнать Малруни он смог только в коридоре.

— Спасибо! — выдохнул ему в спину.

Тот остановился и уже потом обернулся. Никакой улыбки на его лице больше не было.

— Не сиди как кролик перед удавом, когда до тебя пытаются докопаться, — сказал он жестко. — Если, конечно, хочешь дожить до освобождения. Хотя да, ты не хочешь. И пусть тебя больше не видят рядом с этим старым хмырем. Его проблемы — это его проблемы.

— Все равно спасибо, — сказал Джонни, сияя. — Можно я буду в твоей банде?

Кевин Малруни окатил его недобрым бесцветным взглядом, а потом рассмеялся тем же каркающим смехом, не достигающим глаз.

— В моей — чем? Слушай, ты прикрыл меня, я помог тебе не нарваться на увеличение срока. Все, мы квиты. Пусть со мной тебя тоже не видят, если не хочешь неприятностей. И сам не попадайся мне на глаза, — он развернулся и решительно пошел дальше по коридору.

— Ну тогда я буду первым, — растерянно сказал ему вслед Джонни, потому что ему по-прежнему нужна была стая. — Я сильный, я тебе нужен. Я драться могу.

Кевин обернулся и опять окатил его холодным взглядом.

— Нет, — покачал головой он. — Не сильный. И уж точно, не умный. Подкачайся, что ли, сожрут.

И не оглядываясь больше, зашагал прочь.

***

— Мартин Шульц на твоем суде выступить не сможет, — сообщил темнокожий коп-рокер. — Потому что все еще находится в лазарете.

— Да, — не поднимая глаз, сказал Джонни. — Это… хорошо?

— Хочешь сказать, это не ты его туда отправил? — с возмущением спросила его белобрысая напарница.

— Нет! — Джонни резко вскинул глаза и продолжил прикидываться пай-мальчиком. Он умел. — Они что-то не поделили с черной группировкой. И его же не прикончили, только поколотили, как следует. Да, не буду говорить, что я сам не хотел, — скомкано закончил он, отводя глаза.

— Надо же, как удобно, — не отставала женщина-коп, — и обидчик наказан, и ты не при чем, и давать показания он может. Небеса щедры к тебе, Дубчек.

— Это точно, — сухо ответил Джонни.

***

Прошлой ночью Малруни опять поймал его — на этот раз у лазарета. У Джонни больше не выходило на него злиться, но эти его ночные похождения раздражали до колик.

— Я смотрю, ты совсем не ценишь мои усилия, — опять докопался он. — Мне намекнуть, кому следует, чтоб у вас в камере замок починили? Но учти, твои соседи тебе этого не простят.

— Я просто смотрю, — огрызнулся Джонни. Перспектива, прямо скажем, не радовала.

— А там внутри просто дежурят санитары. Отлипни уже от старика, вуайреист! Все уже. Отомстил.

— Такие, как он, вообще не должны жить, — упрямо сказал Джонни. Его собеседника отчетливо перекосило.

— Ну, с этим ты опоздал лет на семьдесят. Да и в целом можешь успокоиться, у него-то пожизненное будет точно. А если ты до сих пор питаешь иллюзии, что здесь — живут, должен тебя разочаровать.

— У меня завтра суд, — уныло сказал Джонни, сам не зная, зачем. Спать сегодня он все равно вряд ли сможет. — Стой, — он развернулся к собеседнику всем телом. — Откуда ты знаешь, какой приговор будет у него?

— О, подумаешь, бином Ньютона… — Малруни оборвал себя, посмотрел Джонни в глаза насмешливо и прямо. — Потому что работал по ту сторону закона. — Джонни от неожиданности сделал шаг назад. — Что, теперь скажешь, что и мне тоже жить не стоит?

Джонни таращился на него и не находил слов. Что ж, по крайней мере, теперь слишком теплые отношения этого типа с охраной становилось понятны.

— Иди спать, Дубчек, — устало сказал ему Малруни. — Твое будущее я предсказывать не берусь.

***

Суд в общем и целом прошел неплохо. Если не вспоминать, как опять безнадежно расплакалась мама.

Тренера Шульца на нем не было — и то хорошо. По состоянию здоровья его показания приобщили к делу в видеозаписи, которую Джонни прослушал, уткнувшись взглядом в стол, до боли в костяшках сжимая побелевшими пальцами край столешницы и борясь с подступающей тошнотой.

Зато показания копов оказались на удивление к нему благосклонными: раскаялся и помогал следствию, ну-ну. К еще большему его удивлению, свидетелем на его стороне выступил Реджи Роддс, которого должны были держать в тюряге где-то в Огайо. Может быть, ему пообещали скостить срок за показания в суде, или просто заскучал в заключении?

Роддса Джонни едва помнил по спортивному кружку Мартина Шульца — в тот год сам Джонни был еще сосунком, а Роддс — откровенно опасным типом из компании старших. Потом Джонни уехал в злосчастный лагерь, Роддс ушел в банды, и, как и прочие «мальчики Шульца», они никогда не обсуждали то, о чем не следовало говорить.

О деле Роддса Джонни, конечно, знал. Тот должен был умереть и двадцать лет ждал смерти в одиночке — потому что однажды решился постоять за себя. Джонни бы ждала та же участь, если бы его жертвы не выжили. Ну и если бы он не был таким идиотом, что даже судейским стало его жаль. А потом глупое дело Джонни повлияло на то, чтобы Роддса вытащили из камеры смертников. Неужели решил отблагодарить?

Не стал его топить даже тренер Беляков, который, хоть и прожигал Джонни с трибуны свидетелей ненавидящим взглядом, вслух заявил, что прощает бывшему сотруднику нападение. Смотреть в глаза Белякову оказалось сложнее всего. Это был человек, которого Джонни искалечил. Которому он, как правильно сказал тогда Малруни, попытался отколупать яйца ножом для колки льда. Совершенно ни за что ни про что. Потому что Джонни опять психанул, и белому безумию у него в душе показалось, что тренер делает с мальчиком то же, что когда-то проделал Шульц с самим Джонни.

От второй его жертвы — хрыча, которого Джонни попытался придушить в автозаке — такой милости ждать не приходилось. Эдмунд Ларсен, неприятный тип с бегающими прозрачными глазками и раскрасневшимися щеками пропойцы, топил Джонни уверенно и последовательно. Он уже получил свой срок, и после того, как он Ларсен вышел из тюремного лазарета, Джонни то и дело чувствовал на себе его цепкий ледяной взгляд, словно обещавший: «только попадись мне в безлюдном коридоре». Угроза была вполне реальной: на беду Джонни Ларсен умел находить друзей и покровителей. Никакого раскаяния перед ним Джонни не испытывал: такие, как Ларсен, тоже не должны были существовать. Но решать это было не ему.

Словом, он ни капли не удивился, когда присяжные после долгого совещания вернулись с вердиктом «Виновен». Разумеется, он был виновен, что еще они могли сказать? Судье еще предстояло огласить срок, но, по крайней мере, на ближайшие много лет в судьбе Джонни больше не было неопределенности. И соблазнов испортить еще чью-то жизнь.

Маму, конечно, по-прежнему было жалко.

***

— Десять лет с правом досрочного после шести? — усердно жуя, спросил его Саймон. — Ну, не так уж и плохо. Поверь мне, не так уж! — повторил он в ответ на кислый взгляд Джонни. — У тебя еще остается шанс выйти наружу не лысым, с зубами и, может даже, стоячим хреном!

Соседи по столу — сутулый парень с дреддами и тощий латинос — загоготали.

— Если, конечно, не будешь нарываться, — подмигнул Саймон. — Поверь мне, далеко не всем так везет. Макферсон тебя к себе уже вызывал?

Джонни покачал головой.

— Он мне теперь даст нормальную работу? — хмуро спросил Джонни.

Саймон присвистнул и обернулся к собеседникам.

— Вот вам отличный пример человеческой неблагодарности! У парня почти идеальная работа — а он не ценит!

Джонни скептически хмыкнул. Сам Саймон два раза в неделю читал для таких как Джонни программу средней школы и о работе вообще не парился, так что его мнение, какую из них считать идеальной, можно было смело сбрасывать со счетов.

— Нет, парень, — посерьезнев, Саймон обернулся к нему. — Первым делом он тебе даст нормальное жилье.

Джонни погрустнел. К своим нынешним сокамерникам он уже успел привыкнуть.

— С нормальными соседями, — хмыкнул один из их товарищей по столу, тот, что с дреддами, точно уловив замешательство Джонни.

— И нормальным замком на двери, — издевательски добавил Саймон.

Вот поэтому Джонни и не хотел переезжать «на постоянку». Оказаться запертым в вечной ловушке — непонятно, с кем.

— Знаю, Ларсен тобой интересовался, — сочувственно заметил Саймон. — Ну, на этот счет. Его сосед как раз съехал на УДО на прошлой неделе.

— По-моему, он себя переоценивает, — сказал Джонни сквозь зубы. Впрочем, Ларсен один на один — это еще можно было пережить.

«Нет, не сильный, — мелькнул в голове насмешливый голос. — Подкачайся, что ли. Сожрут». Зря он тогда не послушался.

— Мартинес из восемнадцатой тоже съехал, — сказал парень с дреддами, Вуддард, да, вроде, Вуддард. — Мудак он был, этот Мартинес.

Саймон посмотрел на него и рассеянно кивнул.

— Ну, тут еще не знаешь, что хуже, — веско заметил он.

***

Одним словом, теперь Джонни стоял посреди камеры, на грязно-белой железной двери которой криво значились цифры 7-18, прижимая к груди мешок для стирки, в который были наскоро упиханы его пожитки, и не решаясь сделать ни шагу. Ни самовольно занять койку (свободна была нижняя), ни самовольно освободить крючки для вещей (свободных не было), ни навести порядок на крышке жестяного шкафчика для пожитков. И ждал своей участи. Сердце нервно колотилось в груди, и в целом было как-то не по себе.

В седьмой блок с шумом ввалилась толпа заключенных, возвращавшихся с дневных работ, перекрикиваясь, растеклась по отсекам. Мимо прошел дреддастый Вуддард, кивнул ему, как знакомому, но не остановился. В камеру никто не входил. Джонни стоял как дурак, текли минуты. А потом раздались шаги. Он обернулся к дверям, безуспешно стараясь выглядеть и перестать цепляться за мешок, как за спасательный круг. А потом широко и искренне улыбнулся.

— Блядь, — сказал Кевин Малруни, худой и измученный, со свежим кровоподтеком на нижней губе и заплывавшим синевой глазом. — Что ж за день-то такой!

***

— Ну что, все-таки восемнадцатая? — спросил Саймон, с пластиковым дребезжанием опуская рядом с ним свой поднос. На этот раз он был один. — Ну, не самый плохой вариант. Поладили?

Джонни хмуро скосил на него глаза. Саймон, как он уже понял, был оптимистом, у него все варианты оказывались неплохими.

— Он не в духе, — коротко ответил Джонни, не желая подробно рассказывать, что после нескольких первых фраз — о том, что койка Джонни — верхняя, и он не советует ему с нее высовываться — новый сокамерник не сказал ему больше ни слова. Перетащил свои вещи на нижнюю и следующие три часа просидел на ней, уставившись в стену, а на осторожный вопрос, пойдет ли он ужинать, зло зыркнул и потряс головой. Джонни на всяких случай отложил завернутый в фольгу гамбургер из своей порции. Добавки ему, разумеется, никто не даст — хотя некоторые заключенные ее добивались.

— Привыкай, — хмыкнул Саймон и не стал развивать тему.

— Саймон, — спросил Джонни, уныло пожевав пустые макароны. — Почему Кин назвал его извращенцем? И я еще слышал...

Старый зэк фыркнул, и плечи его затряслись.

— Не смешно, — уныло сказал Джонни. — Это потому, что он предпочитает мужчин? — Саймон хохотал уже практически в открытую. — Или он как Ларсен?..

— Или как твой Шульц? — жестко спросил Саймон, и Джонни замер, как кролик в свете фар. Не хватало, чтоб где-то еще обсуждали, что Шульц — «его». Того только-только удалось спровадить. К несказанному облегчению Джонни, после выписки из лазарета руководство тюрьмы решило не оставлять Шульца в «Райкерс» и услало на север штата.

— Извини, — все так же серьезно продолжил Саймон, — а ты его опасаешься? Или планируешь охоту открыть?

— Я пытаюсь понять, — упрямо буркнул Джонни.

— «Предпочитает мужчин», надо же, — Саймон насмешливо покачал головой. — А кого тут еще предпочитать-то? — и широко ухмыльнулся в ответ на негодующий взгляд Джонни. — Ладно-ладно, приходи через годик, обсудим. А по вопросу — расслабься.

Джонни упрямо сощурил глаза, плечи Саймона опять затряслись.

— Хорошо, ты его боишься, — сказал он, наконец отсмеявшись. — И это, знаешь ли, ужасно смешно. Я не знаю, как тебе объяснить. Вот Бласко — педик. — Этот самый Бласко в один из первых дней докопался до Джонни в душе, но ушел, не досчитавшись зубов. — Так о нем и говорят. А Малруни твой — извращенец. Но тебе его опасаться нечего, он добыча, а не охотник. Не путайся только с его дружками из тюремной охраны, ему все равно уже, а тебя сожрут.

— Он ладит с охраной, потому что раньше на них работал? — на этот раз Саймон все-таки подавился макаронами, яростно кашляя, вытаращился на Джонни, потом опасливо зыркнул по сторонам. Их не слушали.

— Ты вообще соображаешь, что несешь, дурья башка? — выдохнул он наконец. — Где ты такого набрался?

В вопросе прозвучал тщательно скрываемый интерес, и Джонни понял, что заводить этот разговор не стоило даже с Саймоном. Но слова уже вылетели.

— Он мне сам сказал, — угрюмо буркнул Джонни. — Что был по другую сторону закона. Почему его тогда с нами держат?

— Потому что всех своих он задолбал похуже, чем здесь, — сказал Саймон ему в тон. — Знаешь, за что его посадили? — он понизил голос до театрального шепота. — Потому что там, у себя, он кого-то на куски расчленил!

Джонни понял, что макароны в горло ему больше не полезут. И не очень-то и хотелось. Саймон искренне расхохотался, хлопая его по плечу.

— Боже, видел бы ты свое лицо! Какие ж вы все тупые, пока новенькие! Иди уже, — велел он. — И лишний раз не болтай языком!

***

— Тебя вообще ничему жизнь не учит? — отрывисто спросил Малруни, когда Джонни осторожно опустил гамбургер на железный шкафчик возле изголовья его койки. — Сказано тебе было: не ввязывайся ни за кого за просто так. Не лезь не в свои проблемы. Не лебези. И не отсвечивай в моей камере, черт тебя подери! У тебя есть верхняя койка!

К возвращению Джонни с ужина он все так же сидел на нижней, смотрел в стену и беззвучно шевелил губами, точно спорил о чем-то с невидимым собеседником. Услышав шаги, резко вздрогнул и плотно сжал губы.

— Хорошо, — покладисто сказал Джонни, который не собирался начинать с ссоры. — Я тогда пойду, наверное, позвонить. Вернусь ближе к отбою. Там всегда очередь.

Он сам не знал, с чего взялся оправдываться, но это казалось правильным. Он пока был вроде как гостем в чужом доме.

— Ой, избавь меня… — зло сказал Малруни, закатывая глаза. Потом развернулся неожиданным резким движением и с каким-то нездоровым интересом спросил: — Девчонке звонишь?

— Маме, — признался Джонни. — Она болеет, а я… — горло сдавило.

— А ты — откровенно хреновый сын, — припечатал Малруни. — И уж поверь мне, когда она будет умирать, тебя не отпустят с ней повидаться.

Джонни почувствовал, как разъезжается его лицо. Как болезненной судорогой повело вправо и вниз угол рта, как сами собой сжались кулаки. Белая ярость маячила где-то тут, но и без нее он был готов впечатать кулак в бледную физиономию собеседника, заставить его проглотить слова и смотреть, как с каждым ударом по костяшкам размазывается кровь. Малруни выжидательно глядел на него, и Джонни вдруг понял, что видит свое отражение. Малруни снова был похож на грустного клоуна и тоже, казалось, лишь усилием воли удерживал черты лица сведенными воедино. Мелким тиком подергивался уголок рта.

— Ты поэтому? — хрипло спросил Джонни. — Они не пустили?

— Отец, — отрывисто сказал Малруни и снова перевел взгляд на стену. — Удар. Да и черт с ним!

— Мне… жаль? — Джонни прислонился спиной к шкафчику, на всякий случай, удостоверившись, что к своему. — Вы… были близки?

— Мы ни разу не разговаривали со смерти матери, — рассеянно сказал Малруни, обращаясь к стене. — И это было года за четыре до того, как меня посадили. Я, знаешь, не очень-то папин сынок. Но все равно, — он поднял руку и неумелым кривым ударом саданул по стене у кровати. Резко выдохнул от боли в костяшках.

— Мне жаль, — сказал Джонни. — Правда жаль. — Он хотел было сказать, что сам почти не помнил отца, скончавшегося, когда ему было десять. Что если бы помнил, может, что-то в его жизни и пошло по-другому. И еще много всякого хотел сказать, но никому это было не нужно.

— Исчезни, — буркнул Малруни, не глядя на него.

У телефонов успела скопиться очередь, и со звонком матери он в тот день опоздал на час с лишним, заставив ее порядком поволноваться. Успокаивал рассказами о том, что его наконец-то перевели в постоянную камеру, что обустройство потребовало времени и что его сосед, «кажется, неплохой человек». Когда он вернулся, тот спал или притворялся, что спит.

***

В «Райкерс», разумеется, был спортивный зал. Джонни заглянул в него ровно один раз, постоял на пороге, вдыхая отвратительный запах прогорклого мужского пота, бросил взгляд на кипу старых гимнастических матов в углу, слишком похожих на те, другие, давние маты, послушал надсадный скрип несмазанных тренажеров и под насмешливо-волчьими взглядами завсегдатаев развернулся, чтобы уйти навсегда.

Подкачаться ему, конечно, было нужно. Не потому, что так сказал Малруни, каким бы умным тот себя ни считал. А потому что он все отчетливей чувствовал себя мухой, вляпавшейся в клейкую ленту: нехватка движения сводила с ума, мытье полов в начальственном коридоре и пара прогулок в день до столовой и обратно не слишком этому помогали, и с каждым днем Джонни все сильнее хотелось бить морды, чтобы хоть немного размяться.

На улицу, к счастью, выпускали почти без ограничений, если, конечно, ты не был в этот момент занят работой, не был наказан и не сидел в одиночке. Ранее весеннее солнце ласково лизало нос. Джонни отыскал заросшую беговую дорожку, не нужную, кажется, никому, кроме него, и взялся бегать. И быстро понял, что еще одно преимущество регулярных занятий – в одиночестве. Дорожка уводила его в сторону от толпы. Ну, первые три дня.

На четвертый солнце грянуло в полную силу, и стало почти по-летнему жарко. Подбегая к дальнему от здания тюрьмы краю трека, где дорожка огибала уродливый узловатый вяз, выросший здесь как будто назло охране, Джонни заметил под ним фигуру. Ну конечно, стоило ожидать, что уединения будет искать не только он. Джонни собрался было не замечать нарушителя своего спокойствия, но когда он подошел ближе, тот сам вскинул голову и уставился на него недобрым пронзительным взглядом.

На коленях у него лежала книга — бледный шрифт на плохой бумаге, насколько мог видеть Джонни, и никаких картинок. Одно занудство.

— Потолстеть боишься? — без улыбки спросил Малруни.

Джонни пожал плечами и сбавил шаг.

— Ты сам советовал мне качаться.

— Это не так делается, — уверенно сказал тот.

— А мне нравится так, — ухмыльнулся Джонни, отчего-то чувствуя себя ужасно дерзким.

На следующем круге он заранее улыбался, подбегая к дереву, но Малруни так и не поднял головы. Как и следующие десять кругов.

***

Еще через несколько дней Джонни обнаглел достаточно, чтоб начать делать упражнения прямо в камере. Весна к тому времени передумала, и на штат Нью-Йорк упали дожди.

Заглянувший в камеру после завтрака Малруни замер, несколько секунд смотрел на него расфокусированным взглядом — Джонни видел, потому что вскинул голову, едва ощутив чужое присутствие — потом сморщил нос, сказал: «Ну, надеюсь, ты знаешь значение слова "проветривать"?» — и ушел до обеда. Чистоплюй.

Джонни выдохнул. И в следующий раз начал качаться уже при нем.

За неделю с лишним совместного проживания они едва обменялись десятком слов. Джонни не знал, было это оттого, что нового соседа раздражало его присутствие, не нравился он сам, или тот в принципе не отличался разговорчивостью. Но опасаться его, кажется, перестал. Они вряд ли могли стать друзьями, но Кевин Малруни дважды спас его: от тренера Шульца и от себя самого, готового ввязаться в новые неприятности. И неважно, сделал он это из желания помочь, извращенного чувства долга или просто хотел поглумиться над тюремной системой — Джонни не собирался быть неблагодарным.

— Руки под корпус переставь, — сказал Малруни, не поднимая глаз от очередной плохо пропечатанной книжки и разом выдергивая Джонни из его размышлений. Джонни от неожиданности дернулся, рука подломилась, с трудом удержав равновесие, он вскинул на соседа по камере возмущенный взгляд.

Малруни со своей койки смотрел на него так, как будто просчитывал, кинется он или нет.

— Не любишь, когда тебе делают замечания, — сказал он тоном учителя биологии, показывающего ученикам разрезанную лягушку.

Джонни продолжал молча пялиться на него.

— Или не любишь, когда тебе делают замечания в спорте, — тем же тоном исследователя продолжил Малруни, склонив голову набок. – Логично.

Джонни тряхнуло. Он бросил отжиматься и сел на пол. Малруни заметно напрягся, по-прежнему цепко следя за каждым его движением.

— Может быть, ты заткнешься? — осторожно, стараясь не психануть, предложил Джонни, не желая втягиваться в конфликт. Но тренерских указаний он действительно не выносил, как и того, чтоб ему напоминали о Шульце.

— Может быть, не заткнусь, — каким-то змеиным голосом сказал Малруни. — Если что-то не нравится, освободи мою камеру и дуй в спортзал.

Джонни сглотнул — и тут же заметил, как по-рыбьи бесцветные глаза Малруни метнулись, прослеживая движение его горла. Убираться в спортзал ему не хотелось, и он опасался, что это заметно.

— Хорошо, я уйду, — сдержавшись, ответил он, поднимаясь на ноги.

Малруни и сам бросил книгу, стёк с койки каким-то мягким, хищным движением, проскользнул мимо Джонни, нарочно ощутимо задев его плечом, и захлопнул дверь. До отбоя, с его непременным пересчетом заключенных, оставалось еще минут сорок.

— Ладно, можешь прямо сейчас не ходить, — так же мягко сказал он, обернулся и встал напротив Джонни.

Тот стоял посреди камеры, глупо обрадованный тем, что его больше не гонят, но уже понимая, что что-то не так. Малруни окинул его долгим, нечитаемым рыбьим взглядом. А потом сделал шаг вперед, дернул за плечи свободной тюремной робы, пригибая ближе, и жестко и властно накрыл его губы своими.

Джонни заледенел. Его словно выбило из себя, из «сейчас», отбрасывая на тринадцать лет назад в тот полутемный подвал с прорезиненным полом и грудой старых спортивных матов. Кровь шумела и колотилась в ушах, все инстинкты вопили «беги или бей», разум безнадежно пытался напомнить, что так и должно было быть, что здесь принято платить за защиту и что, наверное, лучше Малруни, чем еще кто-нибудь. Тело не подчинялось.

Теплый, липкий язык безнадежно толкнулся в его намертво сжатые губы, раз, другой. Потом Малруни отстранился, яростно глотая воздух, раздраженно и зло дернул его за широкий ворот.

— Не надо, — сдавленно сказал Джонни, пытаясь и боясь отвести взгляд. В глазах сокамерника плескалось тихое бешенство, губы кривились в ухмылке, все понимающей, уродливой и очень злой.

— Снимай, — потребовал он, снова дергая Джонни за воротник.

— Пожалуйста, — сказал Джонни, глядя в сторону. В легких совсем не было воздуха, но он заставлял себя говорить, зная, что совсем рядом было то белое, воющее от ужаса нечто, которое подстерегало каждый его шаг последние тринадцать лет, и он не хотел снова скатываться туда. — П-пожалуйста, отпусти… Или я уд-дарю тебя, — глаза Малруни опять зло сверкнули. — Я не хочу, меня накроет, меня всегда накрывает, как тогда в коридоре… как тогда, в автозаке… П-пожалуйста.

Борясь с желанием зажмуриться, он скосил глаза. Холодное бешенство во взгляде Малруни медленно сменялось чем-то другим. Бешеным удивлением?

— Ты это что, сейчас за меня боишься? — недоверчиво спросил он, не выпуская из хватки многострадальный воротник Джонни. Тот с хрипом втянул в себя воздух и кивнул.

— Накроет, да? — хватка на плечах стала легче. Джонни снова кивнул.

— То есть, режим берсерка с ложечкой для мороженого включается, если тебя… полапать? — Малруни наконец совсем убрал руки. Кажется, ему противно было теперь даже прикасаться к сокамернику. — Надо же, как удобно… Господи, Дубчек, какой же ты идиот! — сказал он, не меняя тона. — Сгинь с глаз моих!

И ушел на свою койку.

Джонни остался стоять, где стоял. Кровь продолжала бухать в ушах, лихорадочное возбуждение волнами ходило по телу. Эту панику нужно было выбегать, выходить, забить тяжелой работой, дракой, на худой конец отжаться пару десятков раз. Но он не мог сделать это под презрительным взглядом Малруни, и не мог заставить себя выйти из камеры, пройти через толпу, уверенный, что все тотчас же все поймут. Поэтому он влез на свою верхнюю койку, отвернулся к стене, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Он не пошевелился, когда распахнулась дверь и в камеру заглянул для пересчета охранник. Правила требовали от заключенных стоять возле коек, вытянувшись по струнке, но он знал, что его присутствия в камере было достаточно, чтобы перекличку засчитали. Он слышал, как охранник с Малруни обменялись репликами — один раздраженно, другой насмешливо — но не понял их смысла. Слышал мерное жужжание закрывавшихся на ночь замков. Слышал, как сосед ходит по камере — и сжимался каждый раз, когда шаги приближались к койке — как перекладывает вещи, ворошит постель. Слышал его дыхание. Слышал, как постепенно затихает большая тюрьма. Шли часы, и, наверное, было уже далеко за полночь, но сон не шел, и он знал, что и не придет. Сердце продолжало гулко бухать в груди. А дыхание снизу тоже было неровным, и каждое чувство Джонни вопило об опасности, обостряя бдительность до предела.

— Дубчек, — сказал вдруг Малруни, и Джонни замер, чувствуя, как деревенеет каждая его мышца, даже те, в глотке, что еще позволяли дышать. — Я знаю, что ты не спишь. И-извини.

Джонни распахнул глаза и уставился в темноту. Попытался медленно втянуть в себя воздух, стараясь сделать это бесшумно, стараясь расслабить сведенные голосовые связки.

— Тебе не за что… — хрипло сказал он, когда пауза начала становиться невыносимой. — Ну, извиняться.

— Да ну что ты! — тут же отозвался снизу Малруни, голос был совершенно не сонный и по-прежнему очень злой. — То-то я никак понять не могу, то ли ты у нас христианский мученик, то ли избрал меня орудием самоубийства!

Джонни фыркнул. Когда-то давно, в школе, его заставляли учить французский. Он привык к мысли, что даже если не понимаешь девяти слов из десяти, значение сказанного все равно можно угадать. Из того, что говорил Малруни, он не понимал практически ничего. Просто мертвенное одеревенение отпускало.

— И тебе спокойной ночи, — сказал он. Сосед раздраженно зашипел что-то с нижней койки. Джонни тихо выдохнул, чувствуя, как слипаются глаза.

***

После ужина играли в шахматы с Саймоном в общей комнате отдыха. Тот, выигрывая, радовался как ребенок, а Джонни чувствовал себя странно. Не то пенсионером в тихих двориках иммигрантских кварталов, не то младенцем, расставлявшим шахматные фигуры под руководством отца. Отца он почти не помнил, щербатую доску помнил. Отец был тихим незлым человеком, и, возможно, если б он не умер так рано, жизнь Джонни не превратилась бы в такое дерьмо. Словом, было в шахматах что-то домашнее и не напрягающее, в Саймоне и его дурацкой манере игры — тоже. Так что хода времени он не замечал.

Мимо них, ни на кого не глядя, прошмыгнул Кевин Малруни, прижимая к груди неряшливый сверток, как всегда, направляясь по каким-то загадочным, никому непонятным делам. Бросил взгляд на играющих, насмешливо вскинул брови. Джонни ощутил смутный стыд за детскость своих развлечений и из принципа доиграл до отбоя. Когда он вернулся, соседа в камере не было. Не было его и когда переполненный мочевой пузырь заставил Джонни проснуться среди ночи.

Дела сокамерника были совершенно не его заботой, но Джонни все равно ощутил укол беспокойства: нарушение режима грозило тому неприятностями. Размышляя спросонок о потенциальных неприятностях, полутемными коридорами он поплелся в уборную. И, конечно, Малруни и неприятности не заставили себя ждать.

В изгибе коридора, недалеко от туалетов сосредоточенно и тихо кого-то избивали, как обычно, четверо на одного.

— Так, — с глухой угрозой сказал Джонни, лихорадочно соображая, что будет делать, если его не послушают: на этот раз у него с собой не было даже заточки. — А теперь разошлись все!

Оставался еще вариант поднять шум: не зря же неравная драка шла почти беззвучно.

Куча из тел все же распалась.

— Дубчек! — прорычал Кин, с которым они уже встречались при практически тех же обстоятельствах. — Ну какого хрена ты нарываешься?!

— Серьезно, Дубчек, — Малруни прикрывал лицо локтем, но вокруг губ разливалось красное. — Ты своей заботой уже даже меня задолбал. Дай парням поразвлечься.

В груди у Джонни клокотала ярость, грозила затопить голову, опять отнять разум. Малруни, конечно, судя по тому, как все повторялось, скорее всего, напрашивался сам, но… Но.

— Тебе свита не очень мешает? — Смотрел он на Кина, остальные тут были шестерки. — Давай один на один?

Джонни был совершенно уверен, что на этот раз его отметелят в клочья. Сколько ни бегай и ни качайся, а не Джонни выходить против четверых. И не Джонни выходить даже против одного Кина. Но вместо боевого безумия, что-то веселое колотилось в груди, подпрыгивало и звало почесать кулаки. Кин поймал его взгляд и вгляделся в глаза. Чему-то безмолвно кивнул.

— Не сейчас, — быстро сказал он, указав подбородком куда-то в том направлении, где находились комнаты для охраны. — Счастливо поразвлечься, мариконес. Не нарвитесь на облаву!

Кто-то из его прихвостней что-то вякнул, но его оборвали.

Кевин грязно выругался, когда их шаги скрылись за углом.

— Тебе самому то роль благородного рыцаря жопу не жмет? — спросил он, глядя в пол, и по-прежнему не поднимаясь с колен.

— Пойдем, — сказал Джонни, беря его за плечо и кивая на дверь туалета. — Тебе нужно умыться.

Кевин вскинул голову, глядя на него сквозь растопыренную пятерню, а потом медленно опустил руку. Это была не кровь — алое пятно вокруг его рта. И оно было не одно: все лицо казалось мешаниной, лоскутным полотном из разноцветных пятен. Неестественный румянец на щеках, ненормальный бежевый кожи, рыжее, зеленое и блестящее размазано вокруг глаз, мешаясь с багрянцем назревающего синяка. Черные кляксы копились под веками и прочерчивали щеки грязными с прозрачной сердцевиной дорожками. И красная краска, размазавшаяся вокруг губ. Джонни усилием воли удержался, чтобы не отшатнуться. Кевин смотрел ему в глаза с презрительной злой усмешкой.

— Тебе нужно умыться, — сдавленно повторил Джонни.

В туалете, по счастью, никого не было. Кевин отвернул кран, яростно плеснул воды себе в лицо и зашипел. Джонни тяжело привалился к прилавку, на котором рядком выстроились раковины. Краем глаза он видел, что Кевин бросает на него настороженные взгляды. В голове глухо бились осколки мыслей.

— Я пойду поссу, — сдался он наконец. — Если вдруг они вернутся — кричи.

Кевин прошипел сквозь зубы что-то похожее на «Иди к черту!», потом на фаянс раковины бренча посыпалось что-то мелкое пластиковое, и Джонни захлопнул за собой дверь кабинки, позорно сбежав. Ему надо было хоть немного побыть одному. У него мелко дрожали руки, и сердце колотилось где-то в горле.

Когда он наконец вышел, Кевин деловито и сосредоточенно тер лицо разноцветным кусочком чего-то, о чем Джонни не хотел знать. Перед ним на краю раковины выстроилась батарея разноцветных бутылочек. Он выглядел раскрасневшимся, мокрым и... чистым. Нормальным.

Кевин поймал в зеркале его взгляд и презрительно хмыкнул. Дрогнувшая рука сбила с раковины одну из баночек. Джонни поймал ее в полете. Если несколько минут назад ему хотелось сбежать, то теперь он не мог перестать смотреть, завороженный уверенными движениями. Словно в трансе, косясь в сторону, вымыл руки. Кевин хмыкнул и, не отпуская в зеркале его взгляд, вынул из потрепанной черной… сумки что-то больше всего похожее на фломастер. Неторопливо снял колпачок, прижал пальцем край левого века и уверенным движением сделал росчерк. В груди у Джонни что-то оборвалось. Не отрывая от него взгляда, Кевин дорисовал подчеркивающую глаз заостренную линию, перешел ко второму веку. Джонни не мог оторвать взгляд. Кевин в зеркале смотрел на него с вызовом: решительно и сердито. А глаза его, обрамленные черной линией, разгорались все ярче, становились шальными, какими были в тот первый вечер их знакомства. Прожигали душу и зеркальное стекло.

— Зачем? — тихо спросил Джонни.

Кевин обернулся к нему и демонстративно сложил руки на груди. Глаза его были яркими и бесконечно усталыми, раздраженная кожа шла пятнами и на ней сильней проступали возрастные морщины.

— Ты же специально, — упрямо сказал Джонни. — И раньше. Ты их специально бесишь.

— Спасибо, падре, — сухо кивнул Кевин, — но на исповедь я не подписывался.

И продолжил смотреть на него этими упрямыми, неестественно яркими — от краски глазами — яркими, как в тот день, когда Джонни впервые его увидел, наглыми и нестерпимо звавшими по ним врезать или... или нет. Он сделал еще шаг, сам не понимая, чего хочет, качнулся, наклонив голову. Кевин издал возмущенный придушенный звук, а потом вцепился что есть сил в оранжевую ткань его тюремной робы. Они оба свалились бы, если бы не вцепился. У его губ был вкус крови и какой-то девчачьей дряни, приторно-горькой, как дешевый шампунь, а худое тело жарко вжималось в Джонни, и его хотелось обхватить руками, заслоняя от всего мира, закрыть собой, прижимать к себе. Чужие руки зарывались в волосы на его затылке.

Кевин вздрогнул и разорвал поцелуй, они постояли так еще несколько мучительно долгих секунд, а потом, упершись в грудь руками, он оттолкнул Джонни от себя. Джонни впечатался спиной в кабинку и стоял там, ожидая удара, потому что это был Кевин, а Кевин ввязывался один против четверых, если его задевали. Но тот просто стоял и смотрел на него расширившимися глазами, тяжело дышал и трогал языком изнутри разбитую губу, и снова смотрел.

— Мелкий ж ты фетишист! — непонятно сказал он наконец, и Джонни захотелось смеяться. Кевин отвернулся и принялся собирать разноцветное барахло, а у Джонни продолжало глухо бухать в груди, и губы сами собой растягивались в улыбку.

Нужно было извиниться или оскорбить, объяснить, что он сам не понял, что на него нашло, но получалось только глупо молчать. Кевин взглянул на него, закатил глаза и поманил за собой. В камеру возвращались в молчании, но молчать было хорошо.

— В следующий раз, — Джонни нарушил комфортную тишину, уже закидывая ногу на свою верхнюю койку, — возьми меня сразу с собой. Они не решатся лезть. Я покараулю.

— Иди к черту, — после паузы тихо откликнулся Кевин.

***

Джонни не был, конечно, как это говорят, семи пядей во лбу. И жизненный опыт у него был — прямо скажем, так себе жизненный опыт. Зато у него были некоторые с детства въевшиеся в кожу представления о том, как нужно поступать в тех или иных жизненных ситуациях. А потому на следующий вечер, в те два часа, которые заключенным разрешалось проводить в очереди к телефонам, он вместо маминого набрал с трудом выуженный из памяти номер. Номер принадлежал ломбарду О'Нейлов за квартал от их с мамой дома. Тощий Патти О'Нейл был известен в округе умением высосать две бутылки спиртного за раз, вечным нытьем, что вот-вот разорится, а еще красавицей-женой. Миссис О'Нейл вела дела как заправский бухгалтер (только благодаря ей ломбардик и держался на плаву), гоняла окрестную шпану, как не снилось копам, и носила на себе, казалось, все семейное благосостояние разом. Кроме нее, Джонни было не с кем посоветоваться в таких делах.

Сперва Мэйди О'Нейл не поняла, кто звонит, потом – чего он хочет, пока Джонни, сбивчиво, запинаясь, и временами давя глупую, несвоевременную улыбку, объяснял. Потом расхохоталась и пообещала помочь.

Уже после он позвонил маме. Мама явно осталась разговором недовольна. Ее сдержанное молчаливое неодобрение он умел различать даже сквозь километры кабелей и беспроводную сеть. Зато мама чувствовала себя лучше. Они опять поспорили: у мамы был неприкосновенный запас, который она собирала годами на учебу Джонни (не пригодилось), а потом попыталась спустить на адвокатов (к счастью, не успела). Джонни в очередной попытался убедить ее потратить деньги на собственное лечение. Мама в очередной раз отказалась. Джонни вспылил и заявил, что раз она так настаивает, что деньги его, он готов их забрать. Мама выслушала и на словах сдержанно согласилась. Но от ее неодобрения трубка казалось раскалилась у уха. Теперь оставалось дождаться встречи.

***

Кевин искренне пытался читать. «Налоговый вестник штата Нью-Йорк» последние четыре года давал ему надежное прибежище от реальности — слишком скучный, чтоб, пытаясь уловить мысль, ты мог думать о чем-то другом — и одновременно помогал не отстать от последних вывертов законодательства. Но на этот раз не получалось.

За последние четыре года Кевин привык к мысли, что худшего сокамерника, чем Мартинес – триста фунтов грубой безмозглой силы – у него быть не может. Выяснилось, что еще как может. Оказавшись в тюрьме, осознав, что нормальной жизни больше не будет, каждый справлялся, как мог. Кто-то садился на дурь, кто-то ввязывался в мордобои, резал вены, находил бога, искал перетрах. Джонни Дубчек придумал себе кумира – и это сбивало с толку. И потому, что подобный тип отношений совершенно не вписывался в жизненный опыт Кевина. И потому, что сам Кевин совершенно не вписывался в тот образ кумира, который выдумал себе Джонни. И потому, что в каждый конкретный момент он не знал, чего ждать. Это утомляло.

Кевин с раздражением перевернул страницу и попытался не слушать тяжелое взбудораженное дыхание. Джонни был послушным правильным мальчиком: спасение слабых и спорт! А Кевин не сумел хотя бы раз проявить характер и выжать его с этим делом из камеры.

Взгляд все равно то и дело соскальзывал через край журнальной страницы туда, где во впадине позвоночника сверкали под светом люминесцентных ламп капельки пота и пояс тюремных штанов обнимал крепкую поясницу. Мальчишке спорт действительно шел на пользу, мальчишка становился если не силен, то… красив? Во всяком случае, очертания его тела неуловимо менялись, каждая новая линия рельефа притягивала взгляд и рождала в Кевине какое-то непривычное, тянущее, нутряное чувство… Испытывать которое он совершенно не собирался.

— Дубчек, — сказал он, с усилием возвращая взгляд на страницу, — от тебя несет.

— Извини, — упоенно выдохнул парень, не останавливаясь.

— «Извини»?

— Я проветрю, — пообещал Джонни, прекращая бесконечную, по мнению Кевина, серию отжиманий и замирая в планке. — До ужина еще есть время. Я почти закончил. Хочешь, я потом схожу с тобой в библиотеку, ты почитаешь спокойно?

— Мне не нужна нянька в библиотеке.

— Тогда почему ты здесь?

Правильный ответ на этот вопрос Кевина бесил.

— Потому что — это — моя камера, в конце концов! Оттащи свою ленивую задницу в спортзал!

Джонни мазнул по ему обиженным взглядом, но безропотно встал, оделся и вышел. Кевин остался на своей койке — в очередной раз недоумевать, почему тот вообще его слушает и когда поймет, что может просто пустить в ход кулаки. Читать у него по-прежнему не получалось. И не получалось следующие полчаса — взгляд потерянно скользил по абзацам, цифры не откладывались в голове. Кевин обругал себя идиотом и захлопнул журнал.

Тренажерный зал тюрьмы «Райкерс» был ровно тем пристанищем мачистского самодовольства, каким он его помнил. Вонять начинало за пару метров от двери. В правом углу лоснящийся от пота Кин тягал штангу, издавая стоны рожающего кенгуру. На центральных тренажерах лениво расположились Гарнер и Лерой, ждали вожака, не спеша перебрасываясь тупыми шуточками. При его появлении оба бросили разговор, обернулись к двери и недобро оскалились. Кевин сделал вид, что не замечает взглядов. Ему было не впервой.

В дальнем левом углу устроился Джонни примерно с таким видом, как Кевин и предполагал. Он жал от груди, задеревеневший настолько, что рисковал неловким движением штанги сломать себе шею, смотрел в пространство пустым взглядом человека, полностью покорного судьбе, и едва заметно вздрагивал на каждый резкий выдох, издаваемый Кином. Спортсмен!

Кевин обошел чужую компанию по широкой дуге и занял соседнюю с Джонни скамью с вертикально поднятой спинкой. Тот удивленно скосил на него глаза.

— Опять халтуришь, — буркнул Кевин и раскрыл «Налоговый вестник».

Джонни просиял, попытался это скрыть, заметно расслабился и дальше качался уже как человек, а не Пиноккио. У Кевина в голове начали укладываться строки и цифры. Но спокойно почитать ему, конечно, не дали.

— Малру-уни, — лениво протянул Кин, наконец домучивший свою штангу, и у Кевина внутри в очередной раз все оборвалось. — Какого лешего ты занял мою скамью?

— Она никак не может быть твоей, — очень спокойно сказал Кевин, хотя внутри у него все орало от ужаса, — поскольку я уже ее занял, пока ты где-то шлялся. Можешь выбрать любую из десятка оставшихся.

Вслед за Кином уже тащились прихвостни. Ну конечно, кто откажется от бесплатного развлечения?

Рядом звякнуло. Джонни медленно сел.

— Ребята, — миролюбиво сказал он, поигрывая штангой, — вы чего-то не поняли с первого раза?

Лерой и Гарнер завороженно перевели взгляд со штанги на него, потом друг на друга, сделали по шагу назад. «Не наблюдательные идиоты, — отрешенно подумал Кевин. — У него же совсем не такой взгляд, когда он готов убивать. Слава не наблюдательным идиотам».

В дверь тренажерки заглянул мимоходом охранник, так что Кин тоже счел это достойным поводом отложить конфликт. Когда жизненное пространство осталось за ними, Джонни положил штангу на место и опять опустился на скамью.

— У меня пресс, — самодовольно заявил он Кевину. — Подержишь ноги?

Кевин одарил его мрачным взглядом. Совершенно обнаглевший юнец выдержал его, не отведя глаз.

Кевин, не вставая, переменил положение на скамье, закинул ноги на лодыжки Джонни, пригвождая их к длинному лежаку, и снова уткнулся в налоговое право.

Тот хмыкнул:

— Ладно, сойдет и так.

Кевин постарался наклониться поближе к нему:

— Если ты надеялся, что я тебя оседлаю, ты совершенно не в моем вкусе.

Этот засранец умудрялся качать пресс и ржать одновременно.

***

Приговор приговором, а на «приличную» работу никто Джонни так и не перевел. На очередной воспитательной беседе начальник тюрьмы кормил обещаниями — мол, будешь себя хорошо вести — попадешь в мастерские, там хотя бы платили больше. Но Джонни еще со школы усвоил, что терпилам любят всякое обещать, так что на мастерские не особо рассчитывал и прилежно драил начальственный коридор. И додраился.

Вышел из своего кабинета Макферсон, царь и бог и единоличный начальник ФИУ «Райкерс Айленд», покровительственно кивнул и ушлепал по коридору, прижимая к брюху кожаный портфель. В пиджаке и с портфелем — значит, на выезд, это Джонни уже знал. Чаще всего Макферсон ездил в городскую администрацию и оттуда не возвращался до конца дня. Дверь кабинета, захлопнувшись за его спиной, лязгнула как-то странно. Джонни проводил взглядом толстопузую фигуру начальства и поскорее опустил глаза в недомытый пол. Любопытства здесь не любили. Любопытства не любили нигде.

Охранник на выходе из сектора — сегодня дежурил мелкий и тощий Петерс — залебезил перед Макферсоном, почтительно проводил его сквозь грохочущие решетчатые двери, одарил Джонни взглядом, который тот аж затылком почувствовал, а потом убрался на пост по ту сторону решетки. Джонни, в свою очередь, убрался в подсобку вымыть швабру и набрать еще воды, и оказавшись в закутке за закрытой дверью, медленно выдохнул.

Он знал, как работают электронные замки, и прекрасно различал их разнообразное щелканье. Проходясь со шваброй мимо кабинета начальства, он успел кинуть на замок всего один взгляд, чтобы убедиться в том, что и так понял. Верхний зубец не вошел в свой паз. Макферсон не проверил дверь. Замок не сработал. Кабинет начальника тюрьмы был открыт.

Самым разумным поступком было бы забыть об этом и валить, пока цел. Десять шансов из десяти, что его сцапают на горячем. И одиннадцатый, почти невозможный — что ему удастся сунуть нос в свое личное дело, а возможно, и разжиться еще чем-то полезным. Информация стоила не меньше, чем наркотики и сигареты. Саймон помог бы ее продать. А будь Джонни сторонником разумных поступков — он бы в «Райкерс» не оказался.

Джонни вылил грязную воду в отверстие в полу и набрал свежей: кран был врезан прямо в трубу безо всяких там раковин. Глубоко вздохнул, сел рядом с ведром, подтянул колени к груди и опустил на них голову. Что ж, посмотрим, вспомнит ли о нем Петерс.

Тюрьма, с ее мерным ритмом побудок, отбоев, проверок и трапез, отлично тренировала чувство времени. Джонни вскинул голову, когда, по его расчетам, от обеденного часа прошло уже добрых пятнадцать минут. Двери отсека не лязгали, за ним никто не пришел. Предположить, что Петерс мог пропустить собственный обед, было бы сверхнаивностью, а значит, все верно: о Джонни забыли.

Он осторожно выглянул из укрытия, для маскировки сжимая в руках кусок мокрой тряпки. Ведро помешает, если придется срочно драпать. Если будет, куда срочно драпать. Под тряпкой он уже держал наготове пластиковое лезвие — не заточку, боже его упаси являться в «начальственный» коридор с заточкой в кармане. Просто маленький обломок зубной щетки, расплавленный в лужицу пластика, размером примерно с бритвенное лезвие и заточенный почти до его остроты. В коридоре было пусто и тихо.

Джонни, непрерывно оглядываясь, присел на корточки возле двери «начальственного» кабинета. Еще раз осмотрев замок, сунул в щель свою пластиковую «отмычку», прижимая язычки замка. Осторожно нажал. Дверь тихо щелкнула. Джонни встряхнул отросшими волосами, еще раз затравленно огляделся и потянул ее на себя. Его встречали знакомый уже ковер, бесконечное количество стеллажей и позолоченный письменный прибор на массивном столе шефа тюрьмы. Если его здесь найдут — он покойник.

В удовольствии погреть задницу в кресле Макферсона Джонни себе не отказал, хотя и понимал, что времени у него очень мало. Кресло было как кресло, пускай ненормально широкое и мягкое настолько, что того и гляди заработаешь геморрой. На бесконечных стеллажных полках стояли солидного вида ужасно толстые книги, а еще — бесконечное количество картонных папок. И похоже, именно они-то и были ему нужны.

Что бы там не думали его школьные учителя, дураком Джонни Дубчек не был. В логике, которой подчинялись стоящие, лежащие и с трудом распиханные по полкам папки, он разобрался довольно быстро. Но себя он в них не нашел.

Хуже того, последние, если двигаться от стола против часовой стрелки, папки содержали дела заключенных, «выписавшихся» из «Райкерс» еще в 2008-м. Дальше между столом и дверью был массивный шкаф, дно которого тоже выстилал толстый слой папок. Верхняя — Джонни заглянул — вообще за 1981 год. А поверх них в шкаф вполне бы влез небольшой слон. Полок в нем не было.

Короче, все это было старье, в разной степени протухшее и провонявшее. В «Райкерс», наверняка, был и архив. Но неужели дела нынешних «пациентов» хранились в нем? И вот тогда Джонни увидел сейф — серый, пузатый, с самого Джонни ростом, в противоположном от шкафа углу. Неудивительно, что не заметил сразу: сейф был настолько огромен, что казался частью стены.

Ну еще бы. Стоило и надеяться, что Макферсон будет разбрасывать важные документы там, где до них может добраться каждый идиот с половой тряпкой!

Вот теперь точно следовало валить, очень быстро и максимально незаметно, закрыть за собой дверь, тихо шмыгнуть в подсобку и надеяться, что его эскападу никто не заметил. Вместо этого Джонни подошел к сейфу и зачем-то приложил ухо к его покрытому облупившейся краской боку. Ну как-то же тому же Малруни удавалось добраться до хранившихся в нем личных дел! Поминать соседа точно было плохой идеей. Джонни услышал скрежет и лязг — только не внутри сейфа, а снаружи, за дверью. Кто-то вошел в «начальственный» коридор.

Мысли Джонни лихорадочно заметались. Макферсон? Нет, он не должен был сегодня вернуться. Если только что-то забыл — но забыв, возвращаются сразу, а не через два часа! Заместитель Макферсона — Нейтан? Его кабинет — соседний, но у Нейтана сегодня выходной, это Джонни знал точно. Джонни тут который месяц полы трет. Охранник вспомнил о его существовании и явился исправлять свой косяк?

Бежать было некуда.

— А я тебе еще раз говорю, что этого козла до завтра не будет! — громко сказал кто-то в коридоре. Нейтан! Ну, тогда он сейчас пройдет в свой кабинет, и... Стоп! Какого «козла»?

Что-то мягко ударило в дверь с другой стороны, завозилось, заскрежетало. Джонни судорожно втянул в себя воздух, подлетел на цыпочках к шкафу, влез в него поверх горы пыльных папок и бесшумно закрыл за собой дверь.

— … стол пошире! — когда дверь кабинета открылась, голос Нейтана сделался гораздо громче. Джонни сжался в шкафу, не смея дышать. — И не ной! Мака точно сегодня не будет, а я не могу в этом месяце позволить себе ночные смены. Я, в конце концов, семейный человек!

Его собеседник, до сих пор молчавший, отозвался тихим смешком, и от этого смеха кровь застыла у Джонни в жилах.

— И что думает твоя семья о твоих, ммм… рабочих увлечениях? — голос был почти незнакомым, приглушенный, до странности мягкий, с непривычными томными нотками, только Джонни все равно отлично его узнал. И если раньше он боялся дышать, то теперь забыл, как.

— Моей семье дела нет до моей работы — и до тех, кого я зажимаю на ней по углам, — огрызнулся Нейтан. — А вот наглым мордам на моей работе — есть. И меня, честно говоря, уже задолбало, что вся «Райкерс» считает меня извращенцем. Почему ты не можешь…

Снова смех — яркий, язвительный и до странности мелодичный.

— Прям ума не приложу, с чего бы всем так считать? Ты не думал предаваться грешкам в вечернее время, Нейтан? Нам не будут пялиться в спину. Да и все широкие столы мира, — шорох, что это? Шуршание сминаемой ткани? — будут в твоем распоряжении.

— Заткнись, я тебе уже сказал, не видать мне сейчас ночных смен! Сесилия привязалась, как шотландский репей: якобы присутствие родителей дома бесконечно важно для подростка в последний год школы.

Снова тот же смех:

— Ей, наверное, видней.

— А ты не размалевывайся как шалава — и никто не будет смотреть тебе вслед.

Джонни прижал ко рту кулак и отчаянно прикусил. Боль должна была отрезвить, но рот просто наполнился медным вкусом. Там, снаружи — скрипело. «Широкий стол»? Он боялся думать, какие звуки услышит следом.

Голос по-прежнему скруглял согласные, томно раскатывал слова — но теперь в нем мелькнули стальные нотки:

— Чтоб вся «Райкерс» думала, что я бегаю к тебе стучать на сокамерников, а не для тех маленьких… шалостей, для которых мы встречаемся на самом деле? — голос снова сделался мягким. — Нейтан, Нейтан, Нейтан… И к тому же, девушке хочется поразвлечься!

— Меня от тебя тошнит, — рыкнул Нейтан, не особо, правда, всерьез. Смех взлетел на несколько октав.

— Ты принес то, что нужно, о мой герой? Стол тут и правда поудобнее твоего.

Замначальника запыхтел, щелкая застежками портфеля. Джонни, не выдержав, совсем немного приоткрыл дверь шкафа. Щелки как будто и нет. Он все равно уже как будто и труп.

Нейтан упорно возился с портфелем, стоя на почтительном расстоянии от стола. Над столом — склонилась рыжая макушка. Рыжая. И длинные, словно змеи, неаккуратные, спутанные пряди, струились по полированной древесине столешницы. Джонни нервно сглотнул, сегодняшний завтрак комом стоял у него в желудке.

— Снял бы ты уже эту дрянь, — пыхтение Нейтана переместилось гораздо ближе, но теперь его не было видно за дверцей шкафа. Облокотился о стол? Тоже хочет устроиться в гигантском кресле Макферсона? — Смотреть противно.

— Если ты полагаешь, что мой вид без парика, но в макияже, будет больше соответствовать твоим эстетическим представлениям, я тебя уверяю… Хотя с робой действительно отвратительно сочетается. Может быть, ты все-таки купишь мне платье? И каблучки?

— Бриллиантов тебе не купить? — со слышимым раздражением отрезал Нейтан. В ответ смеялись.

— Бриллианты — это вульгарно… Отдавай, что принес!

Как бы Джонни не вытягивал шею, неудобный угол не позволял разглядеть, что же там принес Нейтан. Зашуршало — почему-то бумагой. Нервные шаги. Почему они не..? И что будет делать Джонни, когда они — да?

— Господи боже мой, — снова почти мурлыкая, разорвал повисшую паузу тот же голос. — Не удивляюсь, что твоя жена так расстроена… Это ужас какой-то!

У Джонни горели щеки и уши. И кажется, даже живот.

— Третий год, третий год, Нейтан, а ты никак не научишься держать свое маленькое хозяйство в порядке! Что ты будешь делать, если меня завтра пырнет ножом в драке кто-то вроде милашки Кина? Переведут в другую тюрьму? Выпустят за хорошее поведение?

— Заткни ротик и займись делом, — пропыхтел Нейтан, отчего-то обиженно, а не возбужденно. Джонни мог его понять, у него бы тоже все упало: Кевин — или то, что сейчас было Кевином — не умеет вовремя затыкаться. Но сейчас Джонни не был на месте Нейтана, а здесь, в шкафу его окатывало душным жаром, и болезненно ныло под ложечкой ощущение невосполнимой утраты. Джонни очень бы хотел оказаться отсюда подальше.

— Можно подумать, мы тут в детском саду, — продолжал мурлыкающий голос. — Ты хоть понимаешь, что одна, одна налоговая проверка — и ты окажешься на моем месте. Если не утянешь своего начальничка за собой.

Налоговая проверка?

— Если я когда-нибудь окажусь на твоем месте, — из тона Нейтана внезапно исчезла вся игривость, а у Джонни встали дыбом волоски на затылке, — ты пожалеешь, что в прошлый раз тебя откачали! Может, шрамы на венах уже перестали чесаться? Если какая-то из моих деклараций не устроит налоговую, ты окажешься там же, откуда начал три года назад. Знай, кто тебя кормит, тварь, и пиши мой отчет!

В наступившей паузе Джонни, кажется, слышал, как колотится его сердце.

— Ах, какая страсть, какая экспрессия! — все так же насмешливо мурлыкнул Кевин. — Для жены что-нибудь сохрани.

Джонни медленно, на несколько счетов выдохнул, опуская напряженные плечи — и с размаху впечатался локтем в глухой деревянный бок шкафа. Сердце подскочило к горлу так, как будто, того и гляди, он им блеванет.

— Что, мать твою, это было? — прорычал Нейтан.

— Твой Петерс вернулся? — быстро и очень по-деловому откликнулся Кевин, уже нормальным человеческим тоном. — Ты же говорил, его не будет еще пару часов.

— Какой Петерс, это было внутри!

— Ну тогда у Макферсона особо жирные мыши. Я тебе говорю, грохотало снаружи. Мне пойти проверить?

Нейтан сипло выдохнул сквозь сжатые зубы:

— Сиди на месте, красавица. И пиши мой отчет!

Грохнула дверь, Джонни с облегчением выдохнул, попытался восстановить равновесие — ноги путались и скользили по пыльным папкам — и утратил его окончательно, когда дверь шкафа резко распахнулась безо всякого предупреждающего шума или звука шагов. Свет ударил в глаза, папки просто поехали под ногами, и на их волне Джонни, как серфингист, выкатился на Макферсонов пушистый ковер. Под ноги тому, кто стоял сейчас перед шкафом.

Босые ноги — вот почему не было слышно шагов. Оранжевый комбинезон. Морщась от боли в голове — приложился об основание шкафа — Джонни осторожно поднял взгляд выше. Спутанные темно-рыжие пряди. Яркие, знакомые, шальные глаза. В них возмущение, ярость — и еще что-то. Густой румянец виден даже под нарисованным. Острый нос, несоразмерно большой для казавшегося женским лица, он как будто выламывался из всей этой мешанины черт, придавая им завораживающую дисгармонию. Джонни открыл рот, чтобы сказать, что сейчас он все объяснит, или просто вздохнуть, но воздух отчего-то раскорячился в горле. Так что он просто смотрел.

— Блядь! — от души сказал Кевин Малруни. Не Кевин.

Углы рта сами собой разъезжались в тупую улыбку. Зато Джонни наконец сумел протолкнуть воздух сквозь гортань, снова раскрыл рот — и ляпнул совершенно не то, что собирался.

— Ты не спишь с охраной!

— Господи, Дубчек, — незнакомые черты складывались в слишком уж знакомую усталую гримасу. — Почему ты такой идиот? Это же просто невыносимо!

За дверью за грохотали шаги.

— Под стол быстро! — прошипел Кевин. Не Кевин. Неважно. Джонни сам не вспомнил, как оказался под столом. Передняя панель у него опускалась почти до ковра.

— А я говорил, нет там никакого Петерса! — Нейтан грянул дверью и замер посреди шага. — Что тут происходит?

— А на что похоже? — мурлыкнуло то, что когда-то было Кевином. — Резче хлопай дверями, глядишь, и еще что-нибудь свалим. Или ты хотел полюбоваться, как я буду это все собирать.

— Я иногда не понимаю, — зло и приглушенно отрезал Нейтан, — чего хочу больше, тебе въебать или тебя выебать. Даже при том, что я-то стопудов натурал.

— Ммм, все так говорят в первый год за решеткой, — неслышно ступая по Макферсоновскому ковру, Кевин сложил в шкаф последнюю из рассыпавшихся папок, снова зашел за стол. Джонни завороженно смотрел на его ноги. — Я бы тебе еще станцевала, милый, но почему-то верю, что тебе от меня нужен налоговый отчет. Полноценный, последовательный и не позволяющий прикопаться. Правда же?

— А то можем и совместить, — с глухой угрозой предложил Нейтан.

Джонни вздрогнул и не то от неожиданности, не то от возмущения, накрыл ладонью оказавшуюся совсем близко босую ступню. Не босую. Ступни Кевина плотно охватывал прозрачный капрон, делал монолитно гладкими, матово сияющими при каждом шаге, а потом уходил вверх под штанины грубых тюремных брюк. Нога вздрогнула под его ладонью.

— Я сегодня точно кому-нибудь голову отверну, — раздраженно выдохнул над его головой Кевин. — Нет, не можем, Нейтан. Человек в каждый момент времени может думать либо головой, либо противоположным местом. Собственно, именно поэтому тебе упорно не даются тупейшие финансовые отчеты!

Джонни отдернул руку. Сейчас они закончат и уйдут, — думал он. Запрут дверь. Он останется здесь. Поделом.

Там, над головой, что-то изменилось. Движение. Дыхание. Форменные ботинки Нейтана перетаптывались совсем рядом.

— Это ты меня, что, сейчас лапать пытаешься? — сиплым голосом спросил Нейтан, и Джонни резко сжал руку в кулак.

— Вхожу в образ, — опять незнакомо мурлыкнул Кевин, то, что сейчас было Кевином, и по спине Джонни опять поползли мурашки. — Нам с тобой еще через всю тюрьму идти, дорогуша. Среди бела дня.

— Не перестарайся, — буркнул Нейтан. — Все, закончил?

— Проверишь?

— Поверю.

Снова шуршало. Нагнулся, чтоб натянуть ботинки Кевин, мазнул по полу спутанной рыжей прядью и исподтишка показал Джонни кулак. Потом эти двое — обнявшись! — направились к двери.

Джонни сидел под столом, пока не прекратило бешено колотиться сердце. Пока за стеной не перестало слышаться даже намека на шаги. И еще — пока не досчитал до двухсот. Выбрался, плохо соображая, что делать дальше.

На краю широкой столешницы лежала карта-ключ. «Ты меня сейчас лапать пытаешься?»

От того, что Малруни рисковал — ради него — по физиономии Джонни расплылась дурацкая улыбка.

***

В камере соседа не было. К ужину он тоже не явился. У Джонни неприятно засосало под ложечкой. Допустим, Нейтан не был угрозой, но в охрану к заключенным он точно не нанимался, и от мысли, что Кевин — называть его по фамилии больше не получалось — где-то бродит один в таком… виде, Джонни делалось отчетливо не по себе.

Он уныло сходил на ужин, выменял у Саймона второй гамбургер: от своего бы не отказался, жрать после пропущенного обеда хотелось зверски, прошелся по общим помещениям. Кин с компанией мерно резались в карты, это обнадеживало. Джонни украдкой присматривал за ними, пока не разошлись по камерам, потом вернулся к себе и залез на верхнюю полку. Проверку сокамерник тоже пропустил и бесшумно проскользнул в дверь перед самым отбоем. Выглядел он — ну, по-человечески. Оглядел камеру цепким взглядом — Джонни притворился, что спит — повозился, укладываясь. И уже когда он выдохнул и затих, Джонни открыл глаза и свесил голову с края койки.

— Малруни!

— Боже! За что?

Джонни фыркнул и тряхнул головой, волосы лезли в глаза.

— Я не специально! — громким шепотом сказал он. — Не специально туда залез. То есть, залез-то, конечно, специально, но я не хотел вас подслушивать и…

— Я совершенно точно не хочу это знать.

— Не злись.

— И объяснять тебе совершенно ничего не хочу.

— Хорошо, — покладисто согласился Джонни.

Помолчали.

— Здесь каждый выживает, как может, — тихо сказал Кевин наконец. — Если у тебя есть мускулы — одним способом, если мозги — другим.

— А «девушка просто хочет поразвлечься»? — спросил Джонни, приподнимаясь на локте.

Кевин стиснул веки. Даже отсюда было видно, как расцветают на его бледных скулах пунцовые пятна.

— Да, — коротко сказал он наконец.

— Она настоящая, — сказал Джонни, и это не было вопросом. Нейтан мог верить сказкам про конспирацию, Джонни мог делать собственные выводы. Он все-таки не был совсем безнадежным.

— Да, — сказал Кевин, когда пауза вновь стала бесконечной.

— Хорошо, — удовлетворенно выдохнул Джонни. Кевин вздрогнул и распахнул глаза.

Джонни молчал. Он не собирался давить и выведывать чьи-то секреты. Это просто опять была… уютная тишина. Шли секунды с ударами пульса.

— Я не смог бы… пять лет ее не выпускать, — глухо сказал вдруг Кевин.

Джонни тихо угукнул и снова замолчал. И еще очень много секунд.

— Я и сам бы не смог без нее. — С такой неотвратимостью капает вода. Один раз чуть-чуть приоткроешь кран — и уже не можешь противостоять потоку. — Габи… смелее меня. И сильнее.

— Габи? — тихо спросил Джонни.

— Габи.

***

Габи отчаянно нравилось происходящее. Кевину — нет. Кевин вообще не понимал, что происходит. Мальчишка удирал с утра, шел на завтрак один, потом пропадал на работе: две недели спустя после памятного события Нейтан все-таки перевел его из поломоев в столярную мастерскую — разумеется, никто ему на это не намекал, случайное совпадение. Вечером шлялся по каким-то своим делам, возвращался к проверке и по душам разговаривать больше не лез.

И только днем, случайно встретив Кевина где-нибудь в обшарпанных коридорах, заходя вечером в камеру или ловя его взгляд в очереди в столовой, быстро отводил взгляд, по-дурацки улыбался одним уголком губ, и все его обычно хмурое лицо как будто бы освещалось.

И ничего не предпринимал!

В очередную субботу — Кевин тихо ненавидел вторые субботы месяца, это были дни посещений — прискакал из комнаты свиданий разрумянившийся и взволнованный, точно молодожен после первой разрешенной супружеской встречи. Кевин знал, что встречаться он должен был с матерью, что же, видимо, в этот раз миссис Дубчек пришла на свидание не одна. Неугомонный сосед тряхнул лохматой гривой, сверкнул глазами и убежал о чем-то трепаться с Эвансом, ведавшим вопросами контрабанды. Унылый сморчок Эванс имел блатную работу: штатным фотографом комнаты посещений. Разумеется, общий зал с привинченными к полу столами — это именно та обстановка, которую людям захочется сохранить на память! Зато Эванс с его зачуханной казенной фотокамерой был единственным человеком, которого на выходе из этой комнаты не подвергали тщательному досмотру. Что создавало еще один тоненький, но надежный, канал связи со внешним миром.

Как бы то ни было, ни посетители Джонни Дубчека, ни его неумные попытки в очередной раз нарушить тюремные правила, Кевина совершенно не касались. Он велел заткнуться сыпавшей отборными ругательствами Габи — и на ужин все равно не пошел. Настроения не было.

Дубчек появился уже после ужина, все еще взволнованный, все еще горящий глазами и какой-то смущенный.

— Ты опять не стал есть? — опасливо спросил он.

— Проницательно, — буркнул Кевин, не поднимая глаз от «Налогового вестника». Пять лет в криминальной прокуратуре Манхэттена, восемь — в мелких конторках, занимавшихся финансовым правом. А перестанешь читать — все равно безнадежно отстанешь.

— Вот, — на шкафчик рядом с койкой опустился завернутый в пленку сэндвич. Что ж, если он хотел в отместку за свое настроение уморить сокамерника голодом, план был очень и очень неплох. Кевин поднял глаза и одарил и сэндвич, и непрошенного благодетеля очень неласковым взглядом.

— Знаешь, Саймон мне объяснял про отрицательные числа, — чему-то глупо улыбаясь, поделился Дубчек, потом запнулся под прожигающим взглядом Кевина. — Ну, то есть, я и со школы о них знаю, конечно, но повторение — мать уче…

Он неловко качнулся с пятки на носок.

— Так вот, не будешь есть — станешь таким числом, — торопливо закончил Джонни.

Кевин моргнул.

— Это что, сейчас шутка была? Интеллектуальная? Я впечатлен!

На щеках мальчишки распускались красные пятна, взгляда он при этом так и не опустил.

— И… вот еще, — добавил он тихо. Что-то звякнуло, опускаясь рядом с сэндвичем.

Кевин скосил глаза. На облезлом металлическом шкафчике, скрытая от входа в камеру стоявшими на нем вещами, лежала золотая цепочка с крупными красными камнями. Увесистая, вульгарная и аляповатая, навевающая мысли о кочевых народах, женщины которых надевали на себя все семейное богатство разом, но, похоже, и золото было настоящее, и камни тоже.

Кевин оцепенело смотрел на нее, прямо чувствуя, как в голове у него проворачиваются шестеренки. Медленно и со скрипом, соскальзывая друг о друга, и все время не хватает какого-то чертова зубчика, чтоб нормально запустить механизм.

— Это, конечно, не бриллианты, — покраснев еще сильней, сказал Джонни.

Очередной зубчик отвалился с печальным треском.

— Гм? — красноречие сегодня точно было не его коньком.

— В общем, — Джонни торопливо облизнул губы. — Я делю камеру и с… Габи тоже. И невежливо будет с моей стороны…

Кевин почувствовал, что у него сейчас лопнет мозг.

— Ты чего-то хочешь? — попытался он сократить путь размышлений. — От НЕЕ?

— Нет! — поперхнулся негодованием Джонни. — Это подарок!

Ну да, сократил.

— Габи тебе очень признательна, — машинально ответил Кевин, потому что даже его когда-то неплохо воспитывали.

— Правда? — этот идиот и в таких обстоятельствах умудрялся сиять.

— Нет.

Нет, Габи не была признательна. Габи обалдела так, что в кои-то веки молчала и не отсвечивала, оставив в разуме Кевина приятную пустоту. Он пытался припомнить, дарил ли когда-либо кто-нибудь Габи драгоценности… да хоть что угодно, особенно зная, что на свете существует Кевин, — и не мог.

Джонни снова нервно облизнул губы. Кевин зацепился за движение взглядом.

— Не сердись, — сказал Джонни и без всякого предупреждения схватил его за руку. — Вот смотри, ей ведь точно пойдет…

Запястье словно электрическим током прошило. Кевин дернулся, рукав трикотажного свитера, который он носил под тюремным комбинезоном, сполз, обнажая неровный уродливый шрам чуть выше запястья. Джонни со свистом втянул в себя воздух и медленно разжал пальцы.

— Дубчек, — медленно сказал Кевин, потому что его шестеренки так и не сложились ни во что вразумительное. — Просто исчезни сейчас с глаз моих!

***

И все снова пошло, как обычно.

Закопанный очень глубоко, среди вещей Кевина, прятался красно-золотой браслет, и все равно о него то и дело спотыкались мысли. Украдкой, бессмысленно улыбался ему сосед. Торжествующе сияла в ответ Габи. Кевин ощущал себя между молотом и наковальней, постоянное нервное напряжение сводило с ума. Он почти перестал спать и все время ждал — он не смог бы сказать, чего. Ждать хорошего Кевин уже очень давно разучился.

Весь этот детский сад разрешился в один далеко не прекрасный день, который начался с того, что Кин и компания, воспользовавшись отсутствием Нейтана и попустительством охраны, устроили на Кевина полноценную охоту. Продолжился отсутствием обеда, потому что выходить из камеры было откровенно опасно. И закончился тем, что в камеру ввалился Джонни Дубчек с расквашенным в кровь лицом.

***

Джонни первым затеял драку и не собирался об этом жалеть. Джонни так не несло даже в те счастливые времена, когда он еще был без мозгов и они с Микки ходили громить сонные ночные кварталы, ввязывались в драки по барам и хлестали дешевое пойло как не в себя. Джонни вообще-то растили хорошим мальчиком, и тогда, на гулянках с Микки, пусть счастливо отпуская себя, выгоняя погулять внутренних демонов, в блаженном забытьи, краем сознания он все равно помнил, что делает что-то не то.

Сейчас, разбивая кулаки в кровь о мясистую физиономию Кина, Джонни был уверен, что делает абсолютно и в точности «то» — и ух, как же ему от этого было хорошо! До того, что совершенно не чувствовалась боль и без разницы было, нарастят ли ему теперь срок и скольких зубов он сам не досчитается в итоге. Никакого белого безумия — чистая голова и счастливая ярость движения. Давнее желание навалять этому ублюдку, хоть кому-нибудь навалять, и полнейшая уверенность в собственной правоте!

К себе в камеру он возвращался, пошатываясь, как пьяный — то ли продолжало переть, то ли начали ощущаться колени и почки. Под конец Кин, который был значительно тяжелее, все же сумел сбить его с ног и порядочно навалял. Счастье, что хотя бы его подпевалы не мешались. Но это все равно была хорошая драка!

В камеру он ввалился победителем, но выглядел при этом как чучело огородное, так что очень надеялся, что камера будет пуста. Не дождался. Кевин, возившийся со своими вещами, обернулся и прянул назад — на пол посыпались пластиковая посуда и книги. Обреченно выругался.

— Не злись, — упреждающе сказал Джонни и не сумел удержать улыбку. Улыбка, наверное, получилась так себе: губы саднило, на зубах ощущалась соленое. Сокамерника отчетливо перекосило. Молчание начало становиться угрожающим.

— Ты не думай, Кину тоже досталось, — жизнерадостно заявил Джонни. — Еще посильней.

— Ты — дрался — с Кином? — с нечитаемым выражением сказал Кевин. Джонни стало обидно от недоверчивого «ты».

— Эй, я ему вообще-то давно обещал!

В глазах Кевина мелькнуло яростное и злое, он вдруг схватил Джонни за руку, рванул на себя и практически повалил его на кровать. И Джонни, сильный Джонни, только что в одиночку отметеливший раскормленного качка, рухнул как куль, потому что совсем не ожидал нападения. В груди остро екнуло, локоть больно ударился о стойку второго яруса. Кевин взял что-то со шкафчика — жестянку, в которой варили кофе — и вынул из нее кипятильник.

— Ты хочешь облить меня кипятком? — спросил Джонни, глядя на него снизу вверх.

— Вода остыла, — наконец сказал Кевин и пожевал нижнюю губу. — Ты пропустил и ужин, и чай. И лишних гамбургеров у меня для тебя нету. — Джонни фыркнул. — Сиди смирно. Что еще разбито, кроме лица.

— Колени, — Джонни смотрел на него завороженно. — Пара ушибов на ребрах.

— И все? — не поверил Кевин. Джонни только кивнул, растеряв все слова, когда смоченная теплой водой ткань коснулась его лица.

Он вообще-то собирался наскоро переодеть футболку и отправиться в душевые смывать следы своего геройства. Этих осторожных прикосновений и внимательного зеленоглазого взгляда он точно не ожидал. Сильные руки Кевина гладили его по лицу. Джонни ежился под прикосновениями и тянулся вслед за руками.

***

Охранники приперлись минут через сорок — когда Джонни перестало потряхивать от остатков боевого безумия, а Кевин выпустил его и как будто опять перестал замечать. Охранники явились, чтобы уволочь его в изолятор — в общем, справедливо, Джонни был зачинщиком, а Кин наверняка успел нажаловаться первым. Джонни все равно хотелось смеяться в их надутые рожи. Ему пару раз дали по ребрам — и вот это уже было несправедливо.

Одиночке он поначалу даже обрадовался: после многих дней на виду, в тесноте, в вынужденном сожительстве с толпой чужих и недружелюбных людей, хорошо было наконец-то оказаться одному, в тишине, в недосягаемости. Он наслаждался одиночеством, как наслаждался бы свободой, как наслаждался выпивкой, пока не бросил пить.

Он устроился спать, блаженно вытянувшись на жесткой без всякого белья койке, единственной в камере, радуясь отсутствию посторонних звуков, другого тревожащего дыхания — и через несколько часов проснулся от тишины. Тишина оглушала. Тишина была абсолютной, полностью отрезала его от людей, от мира, когда-либо существовавшего за этими стенами. Он словно остался последним человеком во вселенной. Тюрьма «Райкерс» со всеми ее обитателями перестала существовать, но и большой мир за ее пределами тоже. Мама, ее соседки, его редкие приятели-собутыльники. Школа, магазинчики на углу. Охрана, заключенные. Кевин. Тишина наступала, давила на уши, засовывала свои мерзкие щупальца прямо в душу. Он так и не смог заснуть до утра. Утром стало легче: Джонни двигался, он дышал, он сам производил шум, в какой-то момент ему даже принесли миску склизкой серой овсянки, как доказательство, что мир за стенами изолятора все еще существует. Но стоило ему присесть, перестать нарочно поднимать шум — тишина была здесь рядом. Поджидала его, затаившись в углу между унитазом и койкой. Готовая наброситься, живая.

Джонни принимался ходить: восемь шагов вдоль, два поперек, пока не падал в изнеможении на койку. Он пытался петь, пытаясь голосом заглушить страх. К третьему дню заточения он уже разговаривал с воображаемыми собеседниками: матерью, Шульцем, Кевином в рыжем парике. Все они говорили зло, обвиняюще, припоминали ему давние обиды. Нормально заснуть он так и не смог. К пятому дню он был уверен, что сходит с ума. Таким: измученного, дерганого и дрожащего — его и нашли охранники, явившиеся, чтобы препроводить его в камеру. Он не замечал взглядов в общих залах и случайных прохожих в коридорах.

Кевин был у себя: вскинул взгляд на шум и захлопнул лежавшую у него на коленях книгу. Охранник, пихнув Джонни в спину в последний раз, развернулся и ушел. У Джонни подкосились колени, и он тяжело привалился к шкафчику с барахлом. Кевин подошел, осторожно, вглядываясь в него, точно опасался броска. Джонни кривил губы, приглушенный свет в отсеке резал глаза. Кевин — во второй раз после той драки — сам и первым коснулся его, положил руки на предплечья, притянул к себе и вдруг обнял. Джонни уткнулся лицом в его плечо, щипало глаза.

— Ну-ну, — тихо и неловко сказал Кевин.

Они так и заснули потом: Джонни остался на нижней полке, лежа на боку, чтобы занимать меньше места, в уютной тесноте между Кевином и стеной. Обхватывал его руками и ногой для верности, утыкался лицом в обнаженную шею, вздрагивал всем телом, счастливо улыбался и впервые за пять дней спал сном младенца. Кевин лежал совершенно неподвижно, вытянувшись как струна, слушал всхлипывающее дыхание Джонни и иногда выдыхал сам. Сам он в эту ночь так и не заснул.

***

Проснувшись, Джонни смотрел на него глазами голодного щенка. Больше всего Кевину хотелось выпинать его из своей постели и велеть убираться на верхнюю койку, но он только смотрел в ответ. Синяки на лице Джонни за эти пять дней успели пожелтеть, исказившая лицо опухоль спала, на разбитой губе образовалась нежная кожица, с которой, видимо, часто срывали корку. Так что в целом он выглядел только немного более... разноцветным, чем обычно. И совершенно несчастным.

— Ну, не так уж и страшно, — сказал он, бездумно проводя пальцами по разбитой скуле, и понял, что делает, только когда Джонни так же бездумно потянулся вслед за рукой. Кевин сглотнул. — Еще немного и снова будешь красивый.

Было жизненно необходимо нести какую угодно чушь, чтобы только разорвать нарастающую между ними неловкость. Джонни судорожно вздохнул и качнулся вперед. Этого Кевин совершенно не собирался допускать.

— Дубчек, — холодно сказал он, уворачиваясь от прикосновения. — Убирайся уже с моей койки. Ты не представляешь, насколько насыщенной сделает твою жизнь утренняя проверка, если застанет нас в таком виде.

Джонни слабо фыркнул, и это было хорошо. Отчего-то не хотелось думать, что он больше никогда не будет улыбаться.

Джонни фыркнул и выбрался из постели. Кевину моментально стало холодно, поэтому он выбрался следом. Завозился, собирая барахло для душевых. Еще немного и можно будет просто сбежать. Он почти успел.

— Кев? — тихо, хрипло выдохнули за спиной, и это было первое, что сказал Джонни со вчерашнего вечера. Кевин безнадежно обернулся. Джонни нависал над ним, высоченный, потерянный, он опять качнулся вперед и на одно короткое мгновение очень целомудренно прижал сомкнутые губы к его губам. Тут же отстранился. Неосознанным жестом Кевин поднес руку ко рту. Не то чтобы он этого не ожидал, но по-прежнему не понимал, ни как реагировать, ни что он вообще чувствует. Кевин давно уже не умел чувствовать. Джонни с вызовом смотрел на него нечитаемым расфокусированным взглядом.

— Зубы иди почисти, герой, — наконец выдавил Кевин, Джонни опять слабо фыркнул, и наваждение спало.

***

Утром Джонни был потерянным и несчастным, но это наваждение длилось недолго. После одиночки он словно отрастил крылья. Кажется, эффект вышел сродни инициации у первобытных народов: первая серьезная драка, первое серьезное наказание — и глядите-ка, кто тут у нас ощутил себя взрослым самцом! Идиотизма добавлял тот факт, что другие заключенные, похоже, признавали за ним это право. Весь день Джонни сиял, гордился и социализировался. Его хлопали по плечам, подсаживались за обедом, втягивали в разговоры. Кевин скрылся от всеобщего помешательства в библиотеке и попытался игнорировать весь этот шум. Долго игнорировать не получилось.

Он продолжил читать в собственной камере после того, как его выставили из закрывающейся библиотеки: книги всегда были его щитом и его забралом, но — был вынужден отложить журнал, когда на пороге камеры появился Джонни. Сияющий, широкоплечий, вновь уверенный в себе Джонни, в котором действительно что-то неуловимо изменилось за сегодняшний день, за дни пребывания в одиночке. Что-то темное и пугающее во взгляде, что-то уверенное в развороте плеч, что-то, заставляющее подчиниться. Кевин отложил книгу и медленно, будто бы неохотно, встал. Шедший от этого нового Джонни жар влек его как магнитом и одновременно пугал до дрожи. Джонни нервно облизнул губы, шагнул вперед. Кевин почувствовал, как дернулся у него кадык. Из-за разницы в росте он смотрел на Джонни снизу вверх, и его просто обволакивало жаром. Глаза у Джонни были по-детски растерянные и вместе с тем полные решимости. Он шагнул снова, оттесняя Кевина вплотную к койке, и схватил за широкий ворот тюремной робы, когда тот споткнулся, не давая упасть. У Кевина шумело в ушах. А потом губы Джонни оказались совсем близко.

На этот раз целовались яростно, ни один не был готов уступить. Руки Джонни комкали робу на груди Кевина, и он что-то низко утробно рычал. Прервались, чтобы жадно хватануть воздуха и столкнулись губами вновь. Кевин, кажется, понял, что чувствуют идиоты, готовые прыгнуть с тарзанки или в одиночку вломиться в ювелирный магазин: Джонни, сильный, стремительный, наконец осознавший свою силу Джонни, нес опасность — и эта опасность возбуждала до звона в ушах. Джонни хватался за него, как утопающий за соломинку, задыхался и что-то тихо стонал в поцелуй. Стояло у обоих как штык, и от ощущения упиравшейся ему в бедро эрекции у Кевина подводило желудок от ужаса и восторга.

Потом кто-то из них неудачно двинулся, и койка все-таки подставила Кевину подножку, опрокидывая обоих на себя. Жар и тяжесть, ощущение сильного мускулистого тела Джонни затопило его. И хотелось сбежать, и хотелось чувствовать его целиком, кожа к коже, и одежда мешала, но он пока не решался раздеть. Руки Джонни бестолково шарили по его шее, плечам, по прикрытой трикотажной поддевкой груди, запутывались в волосах и гладили щеки. Не опускались ниже.

На койке было ужасающе тесно, Кевин уже успел чувствительно приложиться локтем о стену, их ноги переплелись, и напряженная плоть раз за разом соприкасалась сквозь брюки, вырывая из его груди какой-то совершенно первобытный скулеж. Он не знал, куда деть руки, не помнил, куда девал прежде, и мягкие волосы Джонни казались шелком под пальцами, а под рукавами его робы и трикотажного свитера перекатывали восхитительно твердые мускулы, и лопатки сходились, когда он пытался прижаться тесней. Кевин судорожно двинул бедрами, вырывая новый хриплый стон из груди Джонни, и подумал, что умрет, если не отдастся ему — и будь, что будет.

Джонни мягко улыбался в его губы. Кевин переместил руку, скользнув ладонью по пологому бедру Джонни, вглубь между их телами, по внутреннему шву тюремных брюк. Дотянуться, сжать, овладеть. Джонни крупно вздрогнул всем телом, стальной хваткой стиснул его запястье — и толкнул. Силы у него было, как у молодого бычка, так что Кевин резко впечатался в стену. Боль отрезвила.

Джонни прикрыл рукой глаза и хрипло, часто дышал. Его губы кривились.

— Нет! — придушенным голосом сказал он наконец.

— Хорошо, — машинально согласился Кевин. Джонни затрясло. Смотреть на это было больно, намного больнее удара о стену или ломающей кости хватки на запястье. Джонни, огромный, красивый, сильный, словно уменьшился, съежился, превратился в маленькое замученное существо, плакал, ссутулив плечи, уткнувшись лицом в серое белье на его койке. Как будто кто-то погасил солнце. Кевин не знал, что делать, но что-то темное, мелкое, сидевшее в его душе, злорадно подначивало: «Вот видишь, не стоило и пытаться — ты все равно разрушаешь все, до чего дотягиваешься». И подговаривало: «Добей! Это то, что делают с теми, кто проявил слабость». Кевин дернул плечами.

— Прости, — хрипло и неловко сказал он, потому что никогда не умел утешать. Даже в их долгих задушевных беседах с Александрой Имс, тогда, в другой жизни, он только кивал и слушал, говорила она. — Я н-не хотел... напомнить тебе его.

Джонни вздрогнул в последний раз и медленно поднял лицо, опираясь на локоть. Провел по нему свободной рукой, с силой и злостью стирая слезы. Задержал руку у рта с силой прикусывая основание большого пальца. Глаза его были покрасневшими и больными. Кевин подумал, каким он был тогда: маленьким, растерянным, угловатым подростком — и ему захотелось вернуть Мартина Шульца, чтобы вновь уничтожить, уже своими руками. Пустые мечты, он слишком хорошо знал, насколько способен расправиться с кем-либо. Уже пытался. Он просто хотел стереть эти слезы с щек Джонни. Джонни не должен был плакать из-за какого-то мудака. Даже если мудаком был сам Кевин.

— Не реви, — скупо сказал он. — Это отвратительно.

Джонни тихо и мокро фыркнул.

— Извини, — сказал он, садясь. — Я ж-жалок. И я н-не могу. — Голос сорвался посреди фразы.

— Хорошо, — повторил Кевин.

— Я хотел бы, — сказал Джонни со вздохом, закрывая глаза. — Правда, хотел бы. Но я н-не могу. Я просто... просто сломанный. Как пластиковая игрушка.

Его плечи опять вздрогнули, а Кевина обуяло яростью. Слишком точным было сравнение.

— И что? — прошипел он, вцепившись в свою очередь в ворот жесткой тюремной рубашки Джонни. — Я, по-твоему, цельный, что ли? — Джонни распахнул глаза, с изумлением и ужасом уставившись на него. — Много ты тут здоровых и нормальных видел?

Джонни Дубчек обладал редкой способностью слышать только интересную ему половину фразы.

— Т-ты? — с выражением глубочайшего недоверия прошептал он.

«Отлично, — прокомментировало то темное внутри, подсчитывавшее очки. — Смотреть на тебя с восхищением он больше не будет».

— Габи ты видел, — зло сказал Кевин, отводя глаза. Он ожидал чего угодно: что Джонни оттолкнет его, рассмеется, уйдет. Джонни вздохнул и уткнулся лбом в его плечо, свободно обхватывая руками. В его объятии Кевин чувствовал себя так, будто заледенел и только сейчас начинает отогреваться.

— Прости меня, пожалуйста, Кев, — прошептал он.

«Кев».

Кевин неуверенно провел рукой по его спине, и начал гладить вновь и вновь. Джонни размякал, вплавляясь в его объятие. Его тоже отпускала эта ледяная жесткость.

— Ладно, — тихо сказал Кевин, — как-нибудь разберемся.

***

И они, конечно, разобрались. После той дурацкой ночи их должно было оттолкнуть друг от друга. Должна была появиться неловкость, неспособность смотреть в глаза, когда утром подскакиваешь с койки, стремление оказаться на дальних друг от друга концах очереди в столовой, ни разу не встретиться за рабочий день, искать уединения на стадионе или в библиотеке, лишь бы не оказаться в одной камере до отбоя, и болезненно отводить глаза во время вечерней проверки. Должно было — но неловкости почему-то не возникало. Джонни почему-то не вернулся на верхнюю койку. Кевин привык спать, балансируя на самом краю своей, чувствуя поднимающийся от него жар, вдыхая острый и пряный сокрушающе мужской запах, слышать, как довольно ворчит в глубине его души Габи, напрягать каждый мускул до струнного звона и медленно, мучительно учить себя расслабляться в чужом присутствии. Джонни было вообще начхать на такие материи. Он спал себе и спал, как медведь в берлоге. Отчего-то полностью доверявший ему медведь.

Через три дня Кевин одурел настолько, что полез к нему целоваться. Джонни вздрогнул и замер, распахнув глаза. Кевин мысленно приготовился получить заточенной ложечкой в бок. Джонни медленно выдохнул в его губы и раскрыл свои. И Кевина повело.

Они оба этого хотели — то невероятное стечение обстоятельств, которое Кевин давно уже считал для себя невозможным. Он снова отчаянно цеплялся за плечи Джонни, снова гладил его лицо, высокую шею, жадно забирался руками под тонкий свитер. Джонни вздрагивал в его руках, большой и горячий. Кевину давно не приходилось с таким восторгом кого-то трогать. Даже там, в другой жизни, на воле, это были либо хрупкие, чересчур мягкие женские тела, всегда оставлявшие у него ощущение неудовлетворенности: Габи не получала свое. Либо — грубая сила, заставлявшая его подчиниться, причинявшая боль, и рождавшая глухую, не находившую выхода ярость. Джонни был безопасной силой, Джонни позволял восхищаться собой, даже не сознавая, какой щедрый делает дар. Джонни даже целоваться толком не умел.

Джонни загнанно дышал, заглядывал ему в глаза и кусал губы. Его лицо выражало страдание, но все тело лихорадочно льнуло к Кевину, судорожными толчками поднимались бедра, руки неумело шарили по его спине, Джонни вновь и вновь неуклюже искал губами его губы, всхлипывая в каждый новый поцелуй, и Кевин просто не мог это прекратить. Не мог и не хотел. Он поймал неустанно двигавшуюся ладонь Джонни, переплел его пальцы со своими, потянул вниз, по горячей и плотной коже пресса, грубой ткани тюремных штанов, быстро прижал раскрытой ладонью к отчетливой выпуклости там, где изнывающий без внимания член поднимал и пятнал влагой рыжую ткань. Требовательно накрыл сверху своей ладонью:

— Сожми! Это ты, это твоя рука.

Джонни выгнуло дугой. Кевин не знал, кто из них кричит, но оргазм ощущался как собственный. Джонни рядом втягивал воздух сиплыми короткими толчками. Кевин силился открыть глаза, слушал эти рваные звуки и не мог понять, собирается мальчишка рассмеяться или заплакать.

— Бинго, — хрипло сказал он наконец, чтобы попытаться остановить и то, и другое.

Джонни ответил придушенным хриплым смешком. Его влажные волосы лезли в лицо, и в них хотелось зарыться губами.

***

Так оно и пошло. Пошлая животная связь между людьми, волей случая запертыми на одних и тех же восьми метрах пространства — или отчаянная попытка согреться и выжить, растопить взаимное одиночество. Кевин не то просто пытался урвать то, что незаслуженно шло в его руки, не то отчаянно отдавал, задыхаясь, не помня себя. Джонни быстро учился. Иногда уж слишком усердно.

— Ты что делаешь? — резко спросил Кевин. Джонни вздрогнул и виновато поднял голову, уже клонившуюся к его, Кевина, паху. Кевин до сих пор не мог взять в толк, как при внешности юного бога войны Джонни умудрялся сохранять взгляд испуганного щенка. Только в его присутствии сохранять, напомнил он себе. Тихий и мягкий Джонни умел удерживать обитателей тюрьмы на дистанции.

— Что-то не так? — спросил он, смешно хмуря брови. — Я только хочу сделать тебе хорошо, как ты делал мне…

— Заткнись! — рявкнул Кевин, садясь. — Ты совсем не соображаешь, где находишься? — перешел он на злое шипение. — Удовольствие он доставит! Ты понимаешь, что мы тут как на ладони: каждый звук слышен и все на виду. Хочешь, чтоб завтра каждый знал, что ты кому-то сосешь?

— Я не понимаю, — расстроенно сказал Джонни. — Ты же мне — да.

— Мне же, — язвительно прошипел Кевин, — уже давно все равно. Как говорил твой тренер-мудак — «репутация». Но тебе-то есть, что терять.

— Кев, — грустно сказал Джонни, садясь с ним рядом, — ну не злись, а?

***

А еще несколько дней спустя Джонни затащил его в подсобку неподалеку от столярной мастерской. В тесное помещение, где душно воняло гнилью и резко — краской, стояли какие-то сто лет назад забытые швабры, а в спину ему, когда он с размаху впечатался в стену, впилась выпуклость массивного электросчетчика.

В общем, это была дверь, мимо которой Кевин за последние пять лет проходил сотни раз, никогда не замечая, что она существует. Где Джонни раздобыл ключи, он понятия не имел и хотел только верить, что тот не ведет тайных дел с охраной. Точнее, сейчас Кевин не хотел ничего, потому что в спину ему упирался электросчетчик, все органы чувств облепляла непроглядная, густая, душная, резко пахнущая тьма, а сильные руки Джонни стягивали с него штаны, путаясь в системе застежек.

— Не смей! — яростно прошипел он, и на губы ему легла ладонь, теплая, влажная от какой-то подростковой совсем неуверенности и едва не пахнущая карамелью, и эта неспособность ни видеть, ни говорить окончательно его оглушила.

Обнажившиеся бедра и пах обдало холодом, а потом — потом жаром, горячим и влажным прикосновением губ. Кевин вскинулся, рука Джонни скользнула вниз, и он торопливо сам зажал себе рот обеими ладонями. Джонни мокро дышал, давился и хлюпал, двигаясь совершенно не в такт, а Кевина оглушало, обрушивалось на него, словно обваливался небосвод, и что-то клокотало у него в горле, жадно рвалось наружу, из последних сил зажимаемое руками и совсем не похожее на стоны удовольствия или страсти.

Руки спасали — он забылся настолько, что готов был кричать, когда все уже закончилось, когда Джонни поднимался на ноги рядом с ним, мокро и хрипло дыша, с пошлым хлюпаньем утирая рот рукавом, и гася сотрясавшую Кевина дрожь своим большим и надежным телом, прижимая к себе. Кевин вцепился в ворот его рыжей робы, и его затрясли больше не сдерживаемые, раздирающие горло глухие рыдания.

Джонни облапил его своими большими руками, неуклюжий, как тот самый медведь, и такой же горячий, и стоял так, пока полуголого Кевина разрывало на части, пока он пытался снова начать дышать и не мог, и, наверняка, физиономия у него снова была виноватой.

— Кев, — хриплым надсаженным голосом спросил он наконец, — ну ты что, а? Плохо?

— Заткнись! — резко выдохнул Кевин, и воздух наконец-то прорвался в легкие, а вот разваливаться на куски он не перестал. Но единым целым его удерживал Джонни, теплый Джонни, надежный Джонни, слышно — улыбающийся где-то над ухом. Резко пах его собственным семенем и шептал какую-то утешительную несусветную чушь, полнейшую чушь, про то, что он здесь и он рядом, навсегда рядом, а тюрьма — совершенно не навсегда.

И минуты, дни, года и столетия проплывали над ними.

***

Кевин проснулся, как от толчка, а точнее, выпал из забытья, в котором пребывал последние недели. Не открывая глаз и не смотря на часы, он по опыту, по мельчайшим оттенкам какого-то всегда присутствовавшего в блоке шума, точно знал, который сейчас час. До побудки было еще далеко, поперек его груди лежала тяжелая рука Джонни, бежать было некуда, да и незачем. Кому какое дело, что он вот уже какую неделю не мог толком спать. Кевин лежал и смотрел в нижнюю грань верхней койки, койки, на которой уже долгие годы никто не спал, потому что им было лучше вместе тесниться на нижней. Пока что.

Кевин смотрел и вспоминал.

Вспоминал, как в казавшиеся бесконечными часы после ужинов, но перед отбоем сидели бок-о-бок на этой самой койке, и Кевин угрюмо молчал, а Джонни, подтянув колено к груди, болтал обо всем на свете, словно чувствовал себя обязанным трепаться за них обоих, словно пытался так развлечь Кевина или рассеять страхи, о которых Кевин никогда бы ему не сказал, но Джонни и не нужно было говорить. Словно только в присутствии Кевина он чувствовал себя в безопасности, позволяя себе говорить без умолку, потому что никогда и ни с кем больше Джонни так не болтал. Словно Джонни было все равно, о чем и зачем говорить, а важен был сам факт — само время, проведенное с Кевином, как будто Кевин стоил того, чтобы с ним проводить время.

Джонни говорил обо всем на свете: о детских проделках и любви к матери, о том, как был «хорошим мальчиком» до той единственной поездки в лагерь, которая сломала его. О том, как пустился во все тяжкие в старших классах, когда больше не видел ни смысла, ни цели. О дурном ребячестве, безумных попойках, об опасных выходках, рассказывал, ничего не стыдясь. О том, как пытался собрать себя по кускам, вернуться к жизни — и снова срывался. О том, как попал в тюрьму, и деле Реджи Роддса. О школьных курсах для заключенных и книжках, которые успевал прочесть в тюремной библиотеке. Кевин пытался как-то направлять этот процесс, но когда Джонни вообще умудряется читать, оставалось для него загадкой.

А еще Джонни говорил о будущем. Как они выйдут из тюрьмы — обязательно одновременно. Как найдут приличный шелтер, в котором можно будет перекантоваться первое время. Кевин морщил нос и заверял, что ни в один из этих клоповников он не пойдет, Джонни смеялся и его не слушал. Потом Джонни, обязательно Джонни, должен был найти работу, непременно хорошую и способную обеспечить обоих. Что в это время делал бы Кевин, оставалось загадкой. «Гнил в тюрьме», — думал он в те дни, когда настроение оказывалось паршивым, но не говорил это вслух. Зачем зря расстраивать Джонни? Настроение было паршивым все чаще и чаще.

Потом у них каким-то образом должна была появиться квартира, а то и дом. И у Кевина тоже образовывалась работа, причем непыльная и интеллектуальная. Срок условно-досрочного истекал, и им больше не нужно было отчитываться и отмечаться. И соседи начинали относиться к ним, как к добропорядочным членам общества, а не к тем, кем они на самом деле являлись. А потом еще откуда-то возникал спаниель с мягкими ушами и умильным взглядом. На спаниеле Кевин обычно не выдерживал и начинал смеяться. И тогда Джонни выглядел ужасно довольным, точно этого и пытался добиться, разглагольствуя о ерунде битый час. А потом проходила вечерняя проверка, они оба вытягивались столбиками у дверей камеры и старались не переглядываться и не фыркать, а в глазах Джонни зажигалось что-то: словно целыми днями он жил в ожидании того момента, когда вскоре после проверки гас свет и они оставались одни.

***

Вспоминал, как однажды Джонни не явился на вечернюю проверку и по мерзкой улыбке охранника, не начавшего выяснять, где второй арестант, Кевин понял, что дело нечисто. Он без проблем открыл бы электронный замок — в двери давно не хватало пары нужных деталей. Но ухмылка охранника означала: за камерой следят, и выйди он сейчас — завтра у них будет новый замок и по две недели в изоляторе. Кевин колебался, минуты текли, и давно стоило признать вслух, что он просто трус и ничтожество и не выходит лишь потому, что там, за дверью, все равно ни на что не будет способен. Потом щелкнула дверь — открываясь с той стороны. Джонни шумно подволакивал ногу, и лица его не было видно в темноте, только резко и страшно запахло кровью и другой дрянью. Кевин застыл, как парализованный, молча таращась на него в темноте. Джонни прошел, словно не замечая его, постоял возле койки, тяжело и шумно вздохнул и с заметным трудом взобрался на верхнюю полку, на которой уже очень давно не спал. Повозился там и затих. В воздухе продолжало пахнуть бедой. Кевин остался сидеть внизу, бессмысленным взглядом уставившись в стену, нервно облизывая враз пересохшие губы.

Мысли метались, безнадежные и панические, это безумный хоровод невозможно было думать, он придавливал Кевина к койке тошнотворным отчаянным ощущением того, как рушится, разваливается на куски его мир, и он снова ничего не может сделать. Кажется, он бесшумно раскачивался, по-прежнему упершись взглядом в стену. И точно не понимал, сколько часов прошло.

Глубокой ночью Джонни опять завозился — Кевин выдохнул, эта мертвая неподвижность пугала, тяжело спрыгнул с койки, опасливо замер, обнаружив, что Кевин не спит, ничего не сказал, повозился с замком и исчез в направлении душевых.

Кевин снова принялся раскачиваться. Это было похоже на короткое замыкание, из которого никак не мог выбраться его мозг. Прошло сколько-то времени, и Джонни вернулся. Принес запах душа и мыла, от которых больше не сводило горло и не переворачивался желудок. Постоял у двери, глядя в темноте на застывшего в своем трансе Кевина, громко вздохнул, мокрыми шлепанцами прошаркал по полу, влез на койку к нему и прижал к себе, обдавая россыпью капель с мокрых волос. Только тогда Кевин обнаружил, что дрожит, что дрожал все время, трясся от дикой, с трудом сдерживаемой ярости. Дыхание Джонни становилось ровней, он больше не был мертвенно неподвижен.

Джонни, разумеется, ничего ему не сказал.

Ларсен утром обнаружился сам: заступил Кевину дорогу у кухни, сыпал намеками, бахвалился, зная, что ему ничего не смогут сделать. Ларсен и Джонни с первого дня были на ножах — с тех пор, как Джонни попытался придушить того в автозаке — и оставалось только дождаться, кто из них первым подкараулит другого с парой приятелей. Нет, кто первый, и так было ясно. Ларсен быстро обзавелся поддержкой землячества и даже постыдная статья ему не мешала. А Джонни оставался прекраснодушным идиотом, готовым идти в драку за Кевина, но неспособным толком постоять за себя. А Кевин…

А Кевин тогда устроился полотером на кухню. От нее старались держаться подальше: тяжелая и неблагодарная работа, да еще над твоей головой постоянно делят сферы влияния. Разве что ближе к еде — но еды ты без блата много не вынесешь. Кевин тогда честно продержался три месяца. А еще месяц спустя Ларсен свалился посреди общего зала, ни с того ни с сего, распугав любителей посмотреть телик, и из горла у него ручьем хлынула кровь. Все орали, носились и толкали друг друга. Все глаза устремились на Ларсена, Кевин тоже пялился, не отрываясь, и только Джонни, как он позже понял, смотрел на него. Долго смотрел. Когда вокруг Ларсена, матерясь, завозилась охрана, прошмыгнул мимо них, молча взял за плечо, очень тихо увлек вверх по лестнице обратно в камеру. Даже дверь закрыл.

Кевин обессиленно привалился к стене, от адреналина подгибались колени. Джонни обернулся, вглядываясь в его лицо.

— Пожалуйста, вернись нормальный, — взволнованно попросил Джонни, и только глядя в его перепуганные глаза, Кевин понял, что улыбается. И что Джонни это видит. Джонни видит его таким. Наверное, это был конец, и от этой мысли даже эта сука, засевшая у него в голове, должна была перестать улыбаться. Он не знал, перестала ли, просто не чувствовал мышц. Джонни отвернулся от него. Ну еще бы. Загремел чем-то, переставляя вещи. Кевин открыл рот и попытался начать дышать…

— Вот, — Джонни неожиданно опять оказался близко, что-то горячее коснулось руки, Кевин вздрогнул и сжал пальцы вокруг эмалированной кружки. Боль и тепло отрезвили и заземлили.

— Кев, — тихо сказал Джонни, — спасибо.

Кевин в последний раз судорожно вздохнул и прижался лбом к его плечу.

***

Вспоминал апелляции.

Кевин вообще-то был неплохим юристом, что по налоговым делам, что по уголовным. Это, возможно, не бросалось в глаза там, снаружи, в кругу толстосумов с дорогими дипломами, но становилось более чем очевидным здесь, среди идиотов, не способных написать собственное прошение об условно-досрочном или подать налоговую декларацию. Идиотов, думавших, что мускулы или власть делают их богами. Да, он был хорош. Его апелляции не раз и не два решали судьбы. Случались и досадные осечки: по иронии судьбы так вышло с его собственным первым прошением два года назад, когда стукнул отведенный приговором срок: восемь лет. Шестнадцать с правом условно-досрочного через восемь.

Ему отказали.

Он тогда не ел три дня — не устраивал голодовки, просто не ел — и сознание уже плыло, как от крэка или потери крови, так что, видимо, из-за этого он перестал отталкивать от себя Джонни, и тот молча сидел с ним рядом на нижней койке, прижимая его к себе и перебирая пальцами его волосы, час за часом. В голове становилось дурманяще пусто и ясно.

— Наверное, они правы, — сказал он наконец, наверное, впервые за эти три дня, так хрипло это прозвучало.

— Нет, не правы, — убежденно ответил Джонни.

Кевин невесело рассмеялся:

— Их задача — защитить общество. Убедиться, что освобождаемый преступник безопасен. Я не… — он хватанул ртом воздух, — я не безопасен. У меня Габи, и я никогда не знаю, что она выкинет в следующий момент.

— Габи — хороший человек, — так же убежденно возразил Джонни. Что толку вообще было с ним разговаривать?

Но в любом случае, несмотря на осечки, он был хорош. И, составляя прошение уже для Джонни, превзошел самого себя. «С правом условно-досрочного после шести…»

Это прошение приняли с первого раза.

***

Кевин смотрел вверх, в нижний край верхней койки, вспоминал, не мог спать, и пытался представить, как он будет теперь без Джонни.

Мягкая прядь мазнула по щеке — волосы Джонни опять отросли, и он их не стриг, словно примеривался уже к тому… к нездешнему виду. Волосы раздражали Кевина. Его сейчас раздражало все.

Кевин показательно закрыл глаза. На изнанке век отпечаталась изнанка верхней койки.

— Эй? — тихо позвал Джонни, судя по движению, приподнявшийся на локте. — Я же знаю, что ты не спишь. Доброе утро?

Кевин крепче сжал веки.

— Я займу очередь в душе, — жизнерадостно пообещал Джонни, привычным легким движением перемахивая через него. За эту жизнерадостность его хотелось придушить, за эту легкость, ненормальную по утрам, ненормальную для места, где они находились.

Где Джонни оставалось совсем недолго.

Он почувствовал, как Джонни, забавляясь, дует ему на лоб, сдувая с места лохматую прядь. Самому Кевину тоже давно надо было что-то сделать с прической.

— Лежебока, — со смешком сказал Джонни, и это тоже было ненормально и неуместно. — А если опять не явишься, место за завтраком тоже займу.

— Убирайся, — не открывая глаз, буркнул Кевин. Отчаянно хотелось притянуть его к себе, целовать, но они давно договорились: при свете дня — никаких нежностей. — Ты невыносим по утрам.

Джонни тихо рассмеялся и наконец вывалился из камеры. Кевин открыл глаза и бездумно уставился все в туже верхнюю койку. До общей побудки оставалось двадцать минут. И меньше двух недель до дембеля Джонни.

В душевые он не пошел: успеет и позже, когда все наконец уберутся на дневные работы. Завтрак тоже пропустил. Несмотря на их почти ежевечернюю возню под одеялом, смотреть в глаза Джонни днем ему хотелось все меньше. Ловить все понимающие усмешечки остальных — тем более. Да и есть не хотелось. За последнее время он пропустил какое-то несметное количество завтраков, обедов и ужинов — не подряд, чтобы это не казалось намеренным, не вызывало встревоженных щенячьих взглядов, и пустой желудок приятно ныл, вторя глухому нытью где-то выше. Где-то, где уж точно не было души, но сводило внутренности в неприятный комок, не дававший дышать.

Он не поднял взгляд на терпеливо улыбающегося Джонни во время переклички и торопливо метнулся прочь из камеры, едва прозвучало: «Подсчет окончен». И слонялся по коридорам и общим зонам, пока те, кто работал, не разбрелись по мастерским и местам построений.

А потом, когда блок практически опустел — оставались лишь те, кто, как и он сам, по тем или иным причинам организовали себе медицинский отвод, — постучал в помещение охранника. Рабочее время давало некоторую передышку — по крайней мере, Хуарес был один. И был достаточным мудаком. И ему было совершенно нечем заняться.

— Ага! — охранник довольно осклабился и, практически оттеснив его плечом, подошел к широкому окну, выходившему на блоки камер, и повернул на нем жалюзи, блокируя обзор. Кевина невольно передернуло. — И что у нас? Жалобы? Нарушения? Дополнительные просьбы? Вы, заразы, сюда устроили настоящее паломничество, а на мои собственные жалобы всем насрать. Я тут вынужден наблюдать за каждым шагом ваших ленивых задниц, — он бросил взгляд на ряды мониторов, — и при всем при том, единственная камера, которую третий день не могут починить, — над моей собственной дверью. А старина Нейтан даже не чешется. И по-хорошему при таких обстоятельствах я тебя не должен даже на порог пускать. Знаешь, почему? Потому что моя безопасность, нахрен, приоритетнее всех ваших жалоб. Но старине Хуаресу не чуждо понятие человечности, нет, не чуждо. Что там у тебя?

Хуарес любил болтать, и тем был, пожалуй, менее выносим, чем прочие. Но основное Кевин понял: камеры нет, и окна закрыты. Кажется, их сделка оставалась в силе.

— Ты принес? — коротко спросил он.

— Вот смотрю я на тебя, Малруни, и не понимаю, — продолжал разглагольствовать Хуарес. — У тебя, никак, деньжата появились? На развлечения потянуло? Даже предположить не берусь, откуда бы им у тебя взяться — от работы ты отлыниваешь, как можешь, — Хуарес откинул голову и загоготал, явно довольный шуткой. Работа за четырнадцать центов в час, разумеется, могла стать источником состояния. — Да и, как мне птички напели, вы там до последнего все откладывали на отвальную вечеринку твоему щенку. Что, уже не актуально? Остается?

— Ты принес? — глухо повторил Кевин, чувствуя, как на его загривке дыбом поднимаются волоски.

Хуарес сделал вид, что обшаривает карманы, не спеша, давая себе насладиться нетерпением собеседника. Наконец между толстых смуглых пальцев мелькнул белый пакетик. Мелькнул и опять пропал, и опять мелькнул, и опять.

— Но я что-то не уверен, что у тебя найдется, чем отблагодарить, — с преувеличенным сомнением протянул охранник, и мелькание прекратилось.

То привычное уже нытье повыше желудка стянулось в тугой комок, вызывая тошноту. С трудом преодолевая позывы сблевать, Кевин сунул руку за пазуху и выудил золотую цепочку с вкраплениями красных камней. В глаза Хуареса зажегся алчный, хищнический интерес. Он потянулся всей пятерней, но Кевин медленно отвел руку с браслетом.

— Это где ты такое отхапал? — спросил Хуарес, слегка задыхаясь.

— Бабушкино наследство, — не поморщившись, соврал Кевин.

— Стекляшки?

Он со значением покачал головой:

— Гранаты.

— Ври больше.

Тем не менее, белый пакетик появился вновь, и после некоторых колебаний он и золотая змейка сменили владельцев.

— И все-таки я почти уверен, что это стекляшки, — сказал Хуарес, задумчиво разглядывая блики света на алых гранях.

— Проверь, — Кевин пожал плечами, разворачиваясь, чтобы уйти.

— Проверю… Эй, а ты в курсе, что я обязан проверить и тебя тоже, раз уж камера не работает?

Тошнотворный комок в груди, если только это возможно, стянулся еще плотнее.

— Что?

— Ну, камера не работает, — Хуарес откровенно забавлялся. — Я обязан обыскивать каждого выходящего, мало ли, что вы, ребята, решите отсюда спереть. И давай угадаем, что я найду! — Хуарес, довольно осклабившись, закатил глаза. — Ох, неужели пять доз героина! Давай вместе прикинем, на какой дополнительный срок это потянет.

Кевин тупо смотрел на него, внутренне леденея. Ему не нужно было прикидывать, на какой срок это потянет, он знал абсолютно точно. Сам же и высчитал. Это была хорошо спланированная ловушка, и он сам в нее вляпался. Вляпался уже на этом этапе. Стоило и начинать!

— Что ты хочешь? — выдавил он наконец.

— Дай-ка подумаем, — продолжал паясничать Хуарес, обходя его кругом, как кот замершую от ужаса мышь. — За товар ты, положим, со мной расплатился. А вот за право выхода… — он остановился сзади, очень близко, нависая над плечом, и Кевин усилием воли заставил себя оставаться на месте, а дыхание — не частить. — Если у тебя, конечно, не завалялось других побрякушек…

— Знаешь, — бесцветным голосом сказал ему Кевин, глядя перед собой, — я почти польщен, старый ты извращенец. Меня уже лет десять никто так изобретательно не домогался.

Хуарес раскатил в горле смешок.

— Ничего личного, Малруни, — придвигаясь еще ближе, поделился он. — Стандартная такса.

Было, конечно, больно и мерзко: ни деликатностью, ни умением использовать смазочные материалы охранники Райкерс в жизни не отличались. Но для разнообразия физическая боль казалась почти искуплением. Вцепившись зубами в кожу повыше запястья, Кевин отдавался безжалостно грубым толчкам едва ли не с радостью. Он слишком себя ненавидел.

***

Прихрамывая, он брел по все еще пустым коридорам. Отчаянно хотелось забиться в душевые — наконец пустые в этот час и долго-долго тереть себя мочалкой под едва теплой водой, долго, пока не начнет слезать кожа. Но белый пакетик прожигал карман, а грязным он был изнутри. Давно. Пожалуй, с рождения. Немного грязи на коже ни на что не влияло. В камере Кевин опустился на корточки возле вещевого шкафчика, чувствуя, как ужасно, ужасно, ужасно устал, и открыл не свою половину. Нужно было покончить с этим поскорей и больше не думать. Одно движение руки — и можно больше не думать. Одна внеплановая проверка, в ходе которых в камерах перерывают все, — и все. И все будет хорошо. Точнее нет, он врал себе, привык утешительно врать. Хорошо уже никогда ничего больше не будет. Но будет как надо. Правильно. Справедливо. Так, как должно быть, потому что, как бы слаб он ни был, он никогда и никому не позволит отнять нечто, принадлежавшее ему. Скорее, сам уничтожит. Одно движение — и он будет в безопасности. И больше не нужно думать...

Рук, обхвативших его сзади поперек талии, он не ждал. Он бы запаниковал и рванулся, если б не тихий знакомый смех. А так он просто застыл. Белый пакет жег карман.

— Решил заняться уборкой? — мазнул по уху шепот Джонни. — Зря. Тебе нужно лежать. Что, если Нейтан решит, что ты на самом деле не болен.

— Отпусти меня, — сухо сказал Кевин, с ужасом думая о том, как от него должно сейчас разить Хуаресом и сексом.

Джонни всегда делал, что ему говорили. Верный послушный Джонни.

— У тебя глаза больные, — растерянно сказал он, когда Кевин обернулся и попятился от него к койке. — Тебе стало хуже?

— Мне и не было плохо, — отрезал Кевин, тяжело плюхаясь на постель. — Какого черта ты тут забыл посреди дня?

У Джонни обиженно сморщилось лицо.

— Я понимаю, почему ты злишься, — тихо сказал он.

— Да ну? — Кевин старался не встретиться с ним глазами.

— Правда, понимаю. И, Кев, я чувствую так же. Я не хочу... — его лицо скривилось еще сильней. Джонни привалился к стене и поднес руки к лицу. — Я не хочу, я не могу уйти! — отчаянно выдохнул он.

— Не неси чушь! — зло сказал Кевин.

— Я правда не могу. Что я буду там делать? На воле. Один? Без тебя. Как я могу...

— Не неси чушь, — повторил Кевин, отводя взгляд.

— Как я могу оставить тебя? — несчастным голосом закончил Джонни.

Стало тихо.

— Я... знаешь, я думаю... — голос Джонни был нерешительным, он ждал реакции, но Кевину было нечего ему сказать.

— Я думал устроить драку, — выпалил Джонни. Кевин уставился на него в недоумении, а потом, потом до него начало доходить.

— Я... Помнишь Бласко? Ему оставалось две недели до выхода, до окончания срока, но парни подкараулили его у лавки. Он сломал пару носов...

— Ты сдурел?! — Кевин сам удивился, как высоко звучит его голос. Джонни облизал губы.

— Ему дали четыре месяца, — нервно закончил он. — Я подумал, что если сумею кого-нибудь ранить... сильнее... если достаточно разозлюсь...

Кевин сам не понял, как оказался на ногах. Как откатили куда-то боль и усталость. Мысль, занимавшая его самого последние несколько недель... в устах Джонни она звучала чудовищно.

— Ты охренел? — прошипел он, беря его за грудки, что есть мочи вцепляясь в оранжевую ткань тюремного комбинезона, приближая лицо почти вплотную. — Не успел выйти — уже по нарам соскучился? Думать о подобном не смей!

Лицо Джонни морщилось и ползло, складываясь в страдальческую гримасу.

— Я не хочу, Кев, — словно признаваясь в чем-то постыдном, словно на самом деле это было «Я очень боюсь», прошептал он. — Что я там буду... один?

— Ты найдешь работу, — прошипел Кевин, встряхивая его хорошенько, что при их разнице в росте было не так-то просто, но Джонни, верный послушный Джонни не пытался сопротивляться. — Ты накупишь себе пива... и шоколадных пончиков, и отпразднуешь хорошенько. Ты найдешь хорошее жилье, где ни одна сволочь не будет стоять у тебя над душой, когда ты идешь поссать. Ты будешь ходить на встречи с офицером по УДО, как по часам, слышишь меня, будешь ходить, как паинька, чтобы ни к чему не смогли прикопаться, и если он пошлет тебя к мозгоправам, пойдешь к мозгоправам — говорят, они помогают переключить мозги с тюрьмы на реальную жизнь. А когда немного освоишься, ты пойдешь учиться, слышишь? Зря, что ли, тебя, дурака, Саймон натаскивал? И никогда, ни при каких обстоятельствах, ты не вернешься сюда — или я сам тебя убью...

Джонни слушал его молча, не вырываясь, только дышал тяжело, и лихорадочно блестели глаза.

— Хорошо, — сказал он, когда поток иссяк. — Не злись. Я найду квартиру, тебе понравится, на двоих. Я освоюсь и все подготовлю. Я буду ждать тебя, Кев, и встречу, и...

Кевин встряхнул его еще раз, хорошенько, чтобы прочувствовал.

— А вот этого — не будет! — прошипел он, с силой оттолкнул Джонни от себя и вылетел из камеры.

В душевых по-прежнему было пусто, только в одной из туалетных кабин, тех, что по счастливому стечению обстоятельств еще имели двери, пыхтел кто-то, судя по духу, с поносом. Кабинок с дверями было три, и Кевин влетел в ближайшую, с лязгом захлопывая дверь за собой. В дальней заворчали, негодуя на нарушенное сосредоточение. Кевин вздохнул и привалился лбом к холодной, в ошметках облупившейся краски металлической двери. Поднял руку и уже второй раз за день вцепился зубами в костяшки сжатого кулака. Его трясло. Все не должно было быть... так.

Джонни боялся одиночества, непривычной жизни там, на свободе. Но намного сильнее Кевин боялся потерять Джонни. И если первое было минутной слабостью, почти что капризом, то второе, Кевин был уверен, означало для него смерть. Он почти не помнил тех четырех лет, первых, без Джонни, не знал, как справлялся тогда, но был уверен, что не выдержит их повторения. А еще он не умел отдавать. Отпускать. Терять. Проигрывать не умел. Джонни не мог уйти и бросить его здесь, он не мог. И хотя Кевин был почти уверен, что стоит ему сказать это вслух — и Джонни останется, найдет способ, сделает все, чтоб остаться, но сказать это вслух тоже было бы проигрышем, признанием поражения, своей слабости.

Он мог все сделать сам.

Он все сделал сам.

Пакетик с пятью дозами героина жег карман тюремной куртки.

Оставалось только спрятать его среди вещей Джонни.

Джонни ни о чем бы ни догадался, добродушному и доверчивому Джонни не могла прийти в голову подобная дрянь.

За оставшиеся девять дней, уже почти восемь, хоть одной проверки было не миновать.

Хранение наркотиков, тяжелых наркотиков, в крупном размере, гарантировало серьезные неприятности.

Гарантировало продление срока.

На полгода и больше.

Джонни остался бы с ним.

Он уничтожил бы Джонни, добродушного, верящего ему как себе Джонни, Джонни, без которого он не смог бы выжить, уничтожил бы, но Джонни остался бы с ним.

Справедливая плата.

Как в тех сказках, где ты отдаешь то, что ждет тебя дома, чтобы защититься от ужаса одиночества. От демонов.

У них не было дома.

Он без колебаний уничтожил бы Джонни, который посмел от него уйти.

Точно так, как в той, другой жизни, миллион лет назад, он готов был уничтожить отвергнувшую его Александру.

В этом была сущность Кевина — разрушать. Разрушать то, что казалось ему прекрасным. Втаптывать в грязь, чтобы не доставшееся ему не досталось бы никому больше. Пусть для этого требовалось нанести удар себе в грудь, боль стоила того, боль была благом.

Джонни был готов уничтожить себя сам, лишь бы не уходить от него.

Почему-то в такой постановке вопроса то, что казалось справедливым и правильным, становилось чудовищным.

Джонни сам нашел выход — он всегда находил.

Джонни все был готов сделать сам. Не нужно было отдавать золотой браслет — самое дорогое, самое... чистое, что имелось среди пожитков Кевина. Не нужно было терпеть мерзостные прикосновения Хуареса — хотя какая разница, ему и без того не отмыться.

Джонни со своим щедрым предложением отчаянно запоздал.

Джонни хотел уничтожить себя.

Ту силу, веру в себя и уверенное спокойствие, которые проклюнулись за эти годы в изломанном, озлобленном на мир мальчишке. Те знания, которые Кевин успел втемяшить в его бестолковую голову. Те неплохие мозги, что на самом деле ворочались в этой твердокаменной голове. Ту ненормальную доброту... То будущее, что у него могло бы быть. Опять.

Джонни хотел уничтожить все это опять, только в первый раз его сломал старый извращенец, который не был достоин даже рядом стоять с такими, как Джонни, а теперь он хотел доломать себя сам — потому что боялся свободы. Боялся жить без Кевина. Просто оскорбительная трата ресурсов, если подумать!

А теперь Кевин хотел доломать это все.

Потому что боялся.

Пакет с героином жег карман.

И это решение, справедливое, логичное, правильное, отчего-то казалось таким идиотским.

Он готов был уничтожить Джонни, но решение того сделать это самостоятельно вызывало глухую ярость.

Он готов был уничтожить Джонни — но не отпустить.

Он готов был — но он не был готов.

Он не был готов его потерять.

Кевина била дрожь, и впервые за эти выматывающие недели сдавленная ярость выходила наружу, выжигала горло, катилась потоками по щекам. Затаенная ярость и огромное невыносимое горе.

Кевин впился зубами в тонкую кожу предплечья.

Белый пакетик жег карман. Он еще мог вернуться, положить пакет на отведенное ему, давно запланированное место и предоставить событиям идти своим чередом.

И Джонни останется с ним.

Не останется.

Тогда у него не останется ничего.

Даже браслет, подарок Джонни, он продал. Убийцам не дарят браслетов.

Он уже потерял Джонни, и попытка оставить себе его бездушную переломанную оболочку ровным счетом ничего не решит.

Пакетик героина, на который он возлагал столько надежд, ради которого затратил столько усилий, ровным счетом ничего не решал. Он уже потерял все.

Можно было вернуться к Хуаресу, пока еще не закончилась его смена, снова вытерпеть его приставания — должно ж ему было когда-нибудь надоесть, попытаться сменять героин обратно, вернуть браслет — самое ценное, что у него оставалось. Он уже знал, что Хуарес не вернет. Он уже знал, что все потерял.

Можно было припрятать героин у себя, в надежде, что не найдут, что его небрежность в эти последние дни не повредит Джонни. Наркотик был твердой валютой. Она пригодится ему не раз, когда он останется без... без союзника, без денег — все их накопления нужней будут Джонни на воле — и без браслета. Кевин сунул руку в карман — импровизированный самодельный карман, который Джонни старательно приметал к изнанке его оранжевой робы, настоящие карманы тюремной одежде не полагались. Пакет с белым порошком жег пальцы. Кевин вынул руку, не глядя бросил пакет в жерло унитаза и нажал спуск.

Все было зря.

Он все потерял.

Не все.

Приклеенное медицинским скотчем к нижней поверхности нижней койки, в дальнем от входа углу, пережившее сотни проверок, его ждало половинчатое, обломанное лезвие бритвы. Это у него еще оставалось.

***

Голова была тяжелой и ватной. Кевин проснулся — или вынырнул из забытья. Кто-то гладил его по голове, пальцы ворошили послушные волосы, поднимая их от корней, распуская по коже черепа покалывающие мурашки. Он вздохнул и перевернулся на спину. Свет, уже приглушенный, все равно резал глаза.

— Вечер? — с трудом ворочая языком, как пьяный, спросил он. В груди, где за солнечным сплетением последние несколько недель ворочалось смятое, темное, была звенящая пустота. И он наконец смог улыбнуться.

— Тебе стало хуже? — обеспокоенно спросил Джонни, вглядываясь в его лицо. — Ты проспал весь день. И обед. И ужин.

Кевин молча покачал головой, вглядываясь в него в ответ, так, словно впервые видел. Всегда лохматые волосы, встревоженно вскинутые брови, участливый взгляд. Как он мог только подумать о том, чтобы от этого отказаться, чтобы променять — на что? Чучело, похожее на Джонни лицом, но с погасшим взглядом? Свое спокойствие? Свое самолюбивое желание не отпускать? Не отпустить никогда? Как он мог хотеть лишиться этих последних дней? Как он мог хотеть уничтожить Джонни?

— К лешему ужин! — хрипло сказал он наконец. — Иди сюда!

Притянул к себе за ворот оранжевой робы. Уткнулся лицом в изгиб беззащитной шеи там, где она переходила в плечо. Просто дышал, вдыхая, запоминая.

— У тебя глаза красные, — грустно сказал Джонни. Сердце его стучало где-то очень близко под ухом. — Тебе плохо? Или ты сердит на меня?

— Мне потрясающе, — задыхаясь сказал Кевин. Он знал, как, должно быть, выглядит после того, как, вернувшись из душевых, он упал лицом вниз на койку и плакал, пока не заснул. Оплакивал себя, заливал слезами стыд за то, что едва ли не сделал, или праздновал свое освобождение.

— Я не серьезно, тогда, про драку, — сдавленно прошептал Джонни. — Ты не сердись… и не бойся за меня. Я… наверное, просто сам перетрусил. Очень страшно, Кев, я же… шесть лет там, снаружи, не был, и до того… не особенно я. Но ты не думай, я справлюсь, Кев.

— Это нормально, — перебирая его пушистые волосы, сказал Кевин. — Все боятся. Ты Стивена Кинга читал?

— Про клоуна? — со сдавленным смешком спросил Джонни.

— Про голубя. Про тюрьму. Один старый хрен, сидевший пожизненное, прикормил голубя. Тот лопал крошки, ну, видимо, гамбургеров и всегда под вечер, налетавшись, возвращался в камеру к старику. А потом тот дождался амнистии. Долго стенал и вздыхал, как он будет жить там, на воле, которой сорок лет как не видел и на которую совершенно не собирался. А в последний день выпустил голубя. Тот еще долго кружил над тюремным двором. А потом понял, что возвращаться не к кому, похлопал крыльями и скрылся в… в лесу.

— И? — напряженным голосом спросил его Джонни.

Кевин пожал плечами.

— Ну, в книжке заключенные нашли его в углу двора дней через десять. Голубя. Тушку. Комок перьев. Не прижился он на свободе.

— А старик? — спросил Джонни ему в волосы.

— А старик… — сказал Кевин и нехотя отстранился. — А мораль этой книжки в том, что ты, Джонни, не голубь. Что, как у человека, у тебя немного больше мозгов. Ты приспособишься, как привык жить здесь — привыкнешь и там. Не будь как голубь.

— Конечно, — с убежденностью сказал Джонни, глядя ему в глаза. — Мне же есть, кого ждать.

Кевин крепко зажмурился, открыл глаза и выразительно их закатил.

Они опять не спали полночи, стремясь урвать больше от этих последних ночей. Кевин чувствовал себя словно вырвавшимся из анабиоза, из какого-то болезненного онемения, обрубившего ему все чувствительные окончания. Теперь чувства вернулись, оглушительно яркие: губы Джонни, прикосновения Джонни. Запах Джонни, родной и надежный, повсюду вокруг него. Ощущение Джонни внутри.

Под кожей взрывались фейерверки, а в груди по-прежнему царила спокойная пустота.

Джонни выживет, справится, найдет себя. Он все сделал правильно. А для него, самого Кевина, приклеенный снизу к койке обломок лезвия станет куда лучшей гарантией спокойствия и безопасности, чем то, что он задумал вначале. Джонни тяжело и загнанно дышал ему в шею, восстанавливая дыхание. Держал поперек туловища ослабевшими, еще подрагивавшими руками. Дыхание обжигало. Кевин и плавился, расслабляясь в его объятии, и пытался собрать себя в кучу из дрожащего измотанного желе, и одновременно какая-то его часть даже в такие минуты была настороже, всегда на страже, невозможно было иначе.

— Все будет хорошо, — все еще прерываясь дыханием, пообещал ему Джонни. Очень тихо, на самой грани слышимости, просто достаточно близко к левому уху. — Шесть месяцев — это ведь не так много, правда? Я справлюсь… мы справимся. Я буду ждать тебя снаружи в тот день. В такси или собственном автомобиле, — он невесело фыркнул. — И у нас будет, где жить, и будет, что есть и где работать, и никто никогда больше нас не достанет. Много-много лет вместе и по-настоящему, мы все создадим, как мы хотели…

Кевин закрыл глаза. Больше не было больно, просто он не хотел больше играть в эту игру.

— Кев… — Дыхание Джонни снова мазнуло по щеке. — Обещай мне только… Просто обещай… Поклянись всем, что знаешь в себе, всем, что тебе дорого, поклянись, что ты доживешь.

***

Косые солнечные лучи падали на тюремный двор и огороженную двойным рядом прочной металлической сетки дорогу к воротам. Зарешеченное окно на стыке двух лестниц между вторым и третьим этажом давало отличный обзор, сюда всегда приходили смотреть. И Кевин смотрел. Черная дутая куртка Джонни была заметно узка в плечах и так разительно отличалась от того, что носили здесь, по эту сторону металлической сетки. Ветер трепал его мягкие волосы, солнце золотило кожу. Он обернулся, слегка запрокинув голову, окинул взглядом унылое здание тюрьмы. Вряд он видел окно и уж точно — кого-то за окнами. Щурясь от солнечных лучей, улыбнулся легко, как умел улыбаться только Джонни, тряхнул головой, отвернулся и пошел к воротам.

Лезвие бритвы, спрятанное у Кевина в рукаве, холодило и царапало кожу.

Он потом долго стоял в одной из туалетных кабинок и смотрел на обломок лезвия, лежавший в его ладони. Слегка шевелил рукой, завороженно наблюдая, как кожа касается острого края, вжимает его в себя, и по ладони стекает яркая красная капля. Еще и еще, боли не было, было только немного пьянящее чувство свободы. Судорожно вздохнул, на мгновение прикрыл глаза, развернул ладонь, позволяя бритве, легко соскользнув, упасть в дыру, и дернул за ручку слива.

Он обещал дожить, это будет непросто.