Actions

Work Header

Иш-Йок'ин и её ошибки

Work Text:

Ошибка первая

 

Шаг. Шаг. Шаг. Снова и снова. Вперёд и только вперёд.

Спину прямо. Оружие в руках держи крепко. Не забывай о ноже на поясе. Ноги нормально ставь! Земля не враг тебе, хоть ты и привыкла видеть врагов повсюду. Спину ровно! И смотри вперёд. Прямо перед собой. Ноги! Человека, который так ставит ноги, можно прикончить одним ударом. Знаю, что тяжело. Так бывает, когда восьмой год подряд ежедневно пьёшь яд. Можно подумать, травиться тебе легко. Но эту привычку ты не бросила даже в походе. Потерпишь и сейчас.

Иш-каломте — та, кто идёт в бой первой и отступает последней. Самая желанная добыча для воина. Я всё ещё иш-каломте, о чём бы ни шептались на улицах и в домах Мутуля, как бы ни косились на меня иные придворные, свои и чужие. Поэтому я уже несколько недель усердно притворяюсь, будто у меня никогда не рябит в глазах, внутренности не норовят вывернуться наизнанку, а конечности не дрожат. И поэтому я сейчас здесь, среди вооружённых людей, мечтающих меня убить.

Моей крови они пока не видели, зато на моей дубинке уже смешалась кровь нескольких человек. Кровь и немного мозгов: когда голова снова начинает кружиться, я бью вслепую, без разбора, а когда в голове ясно, бью так, как удобнее, не пытаясь брать противников живьём. Правила? Я здесь именно потому, что Тамариндито их нарушило. Воинская честь? Я избалованная стерва, отравительница, любительница чужеземцев — мне никакая честь не положена, тем более воинская. У йашмутульской разведки длинные руки и чуткие уши, поэтому я знаю, что так думает даже владыка Тамариндито. Не только думает, но и не боится говорить об этом вслух.

Сегодня он поплатится в том числе и за это. Вот только он ещё далеко, и пока что я вынуждена ограничиваться простыми бойцами.

Или не совсем простыми. Оказавшись лицом к лицу с очередным воином, я быстро оцениваю его взглядом. Нефритовые украшения, несколько знаков отличия... Да, этот явно чего-то стоит. Вернее, когда-то стоил: его уже можно считать стариком. Балам в этом возрасте давно отошёл от ратных дел и жаловался на здоровье прямо при слугах. Ещё одно мгновение — и я понимаю, что ошибалась.

Старик явно намерен пережить меня. Мог бы взять меня в плен, но решил не медлить. Я понимаю это, едва успев парировать его первый удар. Одна нога вдруг отъезжает в сторону, и я с трудом удерживаюсь от падения. Пока я восстанавливаю равновесие, старик вновь замахивается. Я с трудом успеваю отшатнуться, но отвечаю ударом ничуть не хуже. Воин не выдерживает и стонет: я била по плечу и, должно быть, задела особенно чувствительное место. Пользуясь моментом, поднимаю дубинку снова и на этот раз бью его по голове. Удара достаточно, чтобы свалить воина с ног.

Я смотрю на противника сверху вниз. Жалкий, несмотря на все регалии. Дряхлый — на земле кажется ещё старше, чем до этого. Голова щедро окрашена багрянцем крови. Даже добивать не хочется — и так понятно, что до Шибальбы ему осталось совсем недолго. Я переступаю через тело старого воина и иду дальше.

Следующий — совсем мальчишка. По-детски пухлые щёки, сияющие глаза, одет просто, но вовсе не бедно. Первый бой, не иначе. В голове мелькает мысль об Иш-Унен-Хиц1 — такая же, как этот малец, только в юбке. Правда, её я обещала вернуть отцу живой, а родителям этого паренька не обещала ничего и никогда.

Зато он наверняка обещал своим богам взять меня в плен. Я замечаю, как упорно мальчишка избегает смертельных или даже калечащих ударов. Не повезло тебе, малец: я их не стыжусь. А ещё не стыжусь обманывать детей, просто не успевших выучить все обманные выпады. Один неожиданный удар — и юноша падает наземь. Я без промедления раскраиваю ему череп. Переступаю через мальчишку так, как переступила через предыдущего противника.

Я иду дальше, всё так же не оглядываясь: убитому мой взгляд ничего не даст, а впереди, почти перед моим носом, уже маячит тот силуэт, ради которого я сюда пришла. Властитель Тамариндито собственной персоной. Донесения не врали: даже на поле боя он не может без роскоши и яркости. Как он до сих пор держится на ногах с такой кучей тяжёлых украшений? Да и зачем вообще побрякушки в бою? Однако, замечаю я, подойдя ближе, бесполезная тяжесть до сих пор не мешала ему защищаться. Правитель опускает оружие и смотрит на тело, развалившееся у его ног. Видать, сам только что справился с одним из наших — застыл на месте, будто не видит и не слышит ничего вокруг себя. И я с удовольствием этим пользуюсь.

Одного удара в спину достаточно, чтобы свалить его с ног. Воины вокруг нас затихают: сейчас решится абсолютно всё. И я уже знаю, в чью пользу решится. Осталось только показать им.

Ещё два удара для верности — и я опускаюсь на колени, доставая из-за пояса нож. Увесистый обсидиановый клинок как будто сам просится в ладонь. Приседаю, замахиваюсь... Взмах. Взмах. Взмах. Я не жалею сил, чтобы отделить голову от тела: даже в таком неприглядном виде она будет отличным трофеем. Закончив, поднимаю голову покойного за волосы и демонстрирую собравшимся. По глазам воинов из Тамариндито хорошо понятно, что желал бы со мной сделать каждый из них, но это меня не трогает. Битва заканчивается тогда, когда предводитель одной из сторон убит или взят в плен. Теперь незачем махать кулаками и бряцать оружием.

Я не без труда поднимаюсь на ноги и несу в одной руке окровавленную голову покойника. Если кто-то и оказывается у меня на пути, то, завидев то ли мой костюм, то ли мёртвую голову у меня в руке, боязливо отскакивает в сторону. Я спокойно дохожу с ней до лагеря, хотя телом стремительно овладевает усталость. В лагере сегодня быть празднику. И я — не единственный виновник торжества.

Иш-Унен-Хиц. Семнадцать лет, ресницы на полщеки, улыбка редкая, но всегда искренняя. Дочь своего отца, сколько бы ни ругал её характер К’инич-К’ук’. Решила, что хочет стать как тётушка Иш-Йок’ин, и... стала ещё лучше — чище, светлее и, чего уж там, доблестнее. Увидев её, ты невольно забываешь об усталости, а спустя пару шагов — и о приличиях: бежишь к ней со всех ног, словно девчонка-подросток к подружке. Сама Иш-Унен-Хиц, может, и рада была бы припустить тебе навстречу, но не может: держит за волосы коленопреклонённого мужчину средних лет. Захватила пленника в первом же своём бою.

— С почином, милая, — говоришь ты, радуясь за девушку, и подходишь ещё ближе.

А мгновение спустя понимаешь: радоваться здесь нечему.

В глазах Иш-Унен-Хиц с новой силой вспыхивает гордость. Ради похвалы от тебя, даже такой краткой, она готова свернуть горы и сделать что-нибудь ещё в придачу. Например, убить человека.

Да, не ей придётся лишить жизни этого пленника. Но по её милости он, скорее всего, будет принесён в жертву, как только вы прибудете в Мутуль. Ты по-прежнему не веришь в богов и не видишь разницы между немедленной гибелью на поле боя и отсроченной смертью на алтаре. Но Иш-Унен-Хиц не приложила бы к этому руку, если бы ты не поощряла её занятия военным делом.

Ты качаешь головой и уходишь восвояси, не говоря больше ни слова от отвращения к самой себе. Тот мальчишка — не единственный ребёнок, которого ты сегодня убила.

 

 

Ошибка вторая

 

Разгром врага, жаждавшего если не уничтожить тебя, то хотя бы испортить тебе жизнь.

Присяга на верность от нового царя побеждённых.

Стела в твою честь посреди его столицы — именно такая, как ты хотела. Напоминание о том, что ты — совершенно не та, кем тебя многие считают2.

Ещё немного отличных земель в границах Йашмутуля.

Кажется, за последнее время ты получила всё, о чём могла мечтать. Не получила только радости. И это тебя не удивляет: как можно чему-то радоваться, когда твой лучший друг лежит едва живой? Когда тот, кто заменил тебе брата, по твоей же вине едва не отправляется на тот свет?

У меня нет причин здесь задерживаться. Уже давно стемнело, из комнаты Ич’ак-Балама убрали гамак и прочие мои вещи, а сам Ич’ак-Балам, если верить лекарю, стремительно идёт на поправку. Но всё же я словно привязана к чему-то в этой комнате невидимой верёвкой. Невидимой, длинной и очень крепкой. Уже несколько раз за вечер собиралась уйти, но на пороге комнаты останавливалась, оборачивалась и понимала, что не могу оставить её обитателя. Вздыхала, качала головой и возвращалась, аккуратно садясь на край его циновки.

В этот раз Ич’ак-Балам реагирует на мою попытку: точно так же вздыхает, качает головой и произносит несколько слов на миштекском. Смысл услышанного доходит до меня не сразу, но когда доходит, я не выдерживаю и коротко смеюсь.

— Ложись уже. Время-то позднее. Я приставать не буду, честное слово.

Приятный глубокий голос, пытающийся сохранять серьёзность. Лёгкая улыбка. Весёлый огонёк в глазах. Теперь мне наконец-то верится, что Ич’ак-Балам вернулся с порога Шибальбы. Не только вернулся, но и нисколечко не изменился.

«А ведь он прав», — неожиданно приходит в голову. Я переселилась в комнату Ич’ак-Балама, едва ему стало по-настоящему плохо, — даже раньше, чем лекарь из Йашмутуля подтвердил отравление. Конечно, все эти ночи я спала в гамаке у противоположной стены, между тем как Ич’ак-Балам лежал на циновке, чтобы в беспамятстве не свалиться на пол, но сплетникам Тамариндито это совершенно не мешало. За последние несколько недель мы со всей свитой наслушались такого, что можно не сомневаться: ещё одна ночь в этой спальне погоды не сделает. Даже теперь, когда он поправился настолько, что ему вновь начали строить глазки местные «лилейные дамы»3.

Я осторожно лезу под одеяло, не снимая одежды. Ложусь с краю — так, чтобы укрыться, но не соприкасаться телом с Ич’ак-Баламом. Толку от этого почти нет: мы всё равно оказываемся так близко, что мне некуда отвести взгляд от его лица. А ещё хуже то, что даже с этого расстояния я чувствую его тепло. Именно тепло, естественное тепло здорового человеческого тела, а не лихорадочный жар, которым Ич’ак-Балам обжигал мне руки ещё две недели назад. Ему следовало бы радоваться. А сейчас оно только раздражает. Да уж, подруга из меня отменная: злюсь, что друг выздоравливает, хотя из-за меня он и занемог.

Мы с Ич’ак-Баламом уже говорили об этом. Он призывал меня не мучить себя, но, думаю, мы оба отлично понимаем, что это лишь дружеский жест. На самом деле во всём виновата именно я.

Это я подвела Ич’ак-Балама. Затащила друга детства в недавно покорённый город. Зная, что мы не сможем скрывать своих чувств друг к другу, и зная, как их обычно толкует молва. Иностранец непонятно откуда, да ещё и простолюдин, но при этом вечно околачивается вокруг царицы. Кем он может для неё быть, как не живой игрушкой? А Тамариндито есть кому меня ненавидеть. Отомстить мне по-настоящему не в состоянии ни один из моих местных врагов, зато припугнуть, отыграться на ком-то послабее они могут. И сложно представить лучшую мишень для них, чем Ич’ак-Балам.

Что теперь будет? Я смолоду ежедневно выпиваю немного яда, чтобы быть для него неуязвимой, но всё равно чувствую, что постепенно слабею. Ещё годок-другой такой жизни — и на поле боя мне больше не выйти. А Ич’ак-Балам сразу, без подготовки принял смертельную дозу. Сейчас он постоянно улыбается и шутит, но много двигаться ему по-прежнему запрещено. А вдруг по возвращении в Мутуль выяснится, что он уже непригоден к службе? Что с ним делать, если военная карьера для него закончится?

Что я натворила? И почему до сих пор осмеливаюсь смотреть ему в глаза?

Мгновение — и я понимаю, что знаю ответ.

Потому что они прекрасны.

Дурацкая мысль. Дикая. Неуместная и непристойная. Ич’ак-Балам всегда отличался странной, чужеземной красотой, которая легко привлекает внимание. Правда, радости от этого внимания ему было немного: в детстве — сомнительные комплименты вроде «хорошенький мальчик, даром что неухоженный4», в юности — навязчивый флирт со стороны незнакомых девушек всех типажей и сословий... А теперь я со своими бесстыжими глазами и при законном муже — между прочим, не менее красивом и хронически обделённом моим вниманием.

Рассердившись на саму себя, я решительно перекатываюсь на другой бок, но при этом едва не срываю одеяло с Ич’ак-Балама. На полотно ложится сильная мужская рука, и я слышу полушёпот на миштекском:

— Что такое?

Я замираю, задумываюсь и понимаю, что сама хотела бы знать ответ на этот вопрос. Как мы с Ич’ак-Баламом стали такими неразлучными? Почему я уделяю ему столько внимания — едва ли меньше, чем государственным делам, и точно больше, чем любому из своих супругов? И, в конце концов, почему я так часто на него пялюсь?

«Не прикидывайся дурочкой. Ты прекрасно знаешь, что всё это значит».

— Ты меня... — хочется сказать: «Ты меня привлекаешь», но я то ли не знаю, то ли не могу вспомнить, как сказать это по-миштекски. Приходится выбрать вариант попроще: — Ты мне нравишься.

Ич’ак-Балам, наплевав на предписания лекаря, резко садится на постели. С меня почти полностью слетает одеяло, и я разворачиваюсь, чтобы натянуть его обратно, но застываю, перехватив взгляд Ич’ак-Балама.

— Чего?.. Ну, то есть... В каком смысле? — озадаченно хлопает глазами Ич’ак-Балам. — Это... это то, о чём я думаю?

Теперь поднимаюсь и хлопаю глазами я. Спустя несколько секунд с языка срывается:

— А о чём ты думаешь?

— Например, об этом, — произносит Ич’ак-Балам и притягивает меня вплотную к себе.

Его рука так и остаётся у меня на талии, а наши тела разделяет лишь ткань моего платья. Если вспомнить, сколько раз мы спали рядом, это может показаться мелочью, но меня неожиданно бросает в жар — словно тепло Ич’ак-Балама передалось моему телу и вспыхнуло в нём ярким пламенем.

— Ты угадал, — просто говорю я, отведя взгляд в сторону. От этого признания на душе становится только тяжелее, оно кажется поспешным, дурацким, в конце концов, просто бесстыдным. Но я не представляю, как это — солгать Ич’ак-Баламу.

— Правда? — в его голосе нет ни капли сарказма, лишь искреннее удивление. Ич’ак-Балама не в чем упрекнуть. Кто в здравом уме поверил бы, что особа царской крови, способная сама посвататься к равному по происхождению, положит глаз на простого воина?

Мой язык опять срабатывает быстрее разума:

— Правда. Если не веришь, я могу доказать.

Вслед за языком срабатывает рука. В моём сегодняшнем платье нет ничего особенного: это просто отрез домотканого полотна, обёрнутый вокруг туловища. Я кладу ладонь на узел у себя на боку и начинаю развязывать платье, но тут меня останавливает Ич’ак-Балам.

— Ты мне нравишься не меньше, — произносит он и убирает мою руку. Проворно развязывает узел, и ткань бесшумно падает на циновку. Один взмах мускулистой руки Ич’ак-Балама — и платье оказывается в дальнем углу. — И я тоже готов это доказать.

Теперь его взгляд не сосредоточен на моих глазах или лице, а гуляет по всему моему телу. Так на меня не раз смотрел Балам. Его глаза неизменно заставляли меня чувствовать себя уязвимой, беззащитной. А вот Ич’ак-Балам — совсем другое дело. Он явно наслаждается открывшимся ему зрелищем, но в его глазах не видно ни надменности, ни похоти. Зато есть кое-что другое — любовь. И эту любовь безумно хочется принять.

 

***

 

Не знаю, как и когда это случилось, но Ич’ак-Балам исчез из собственной комнаты. А на смену ему пришёл ветер с гор — далёких, неведомых, суровых. Там все вынуждены прятаться за стенами крепостей — и воины, и торговцы, и маленькие застенчивые мальчики. Только ветер свободен. И этой ночью он со мной.

Я готова позволить ему что угодно, и ветер с удовольствием этим пользуется. Касается меня решительно и ласково, бесстыдно и нежно. Я жмурюсь, выгибаю спину и закусываю губу, чтобы не вскрикнуть, пока вихрь обвевает всё моё тело — ласкает грудь, легонько щекочет живот, проскальзывает между бёдер... Ощутив его прикосновение ниже живота, я стону сквозь зубы от наслаждения. Стону — и понимаю, что готова к большему. Хочу большего.

Открыв глаза, я вижу перед собой прекрасного смертного мужчину. Знаю, что это всего лишь оболочка для могучей стихии, но без труда опрокидываю его на спину. Сорвав с него набедренную повязку, усаживаюсь ему на бёдра и... Ох. Никогда не думала, что проникновение может быть таким приятным. Я вновь стону сквозь зубы и чувствую, как мне властно зажимает рот большая сильная ладонь: никто не должен знать о том, что сейчас происходит между нами.

Прекрасно представляю, что случится, если нас разоблачат, но это лишь возбуждает ещё больше. С каждым мгновением удовольствие становится слаще, острее, сильнее... пока всё не заканчивается. Я взрываюсь, разлетаюсь на тысячи кусочков, осыпаюсь на постель и снова превращаюсь в единое целое. Скатываюсь с Ич’ак-Балама, а затем обнимаю его одной рукой, положив голову ему на грудь. Он нисколько не возражает. Переглянувшись, мы одновременно шепчем:

— Я люблю тебя.

Это утро кажется тебе самым-самым в твоей жизни. Проснулась ты в объятиях самого-самого любимого человека, во дворе тебе светит самое-самое яркое солнце, а в банкетном зале подают самый-самый вкусный завтрак... (Кто там говорил, что влюблённый человек теряет покой и аппетит? Да отрежут лгуну его наглый язык!)

На выходе из зала ты сталкиваешься со служанкой, держащей в руках сложенный лист. Та едва не выпускает бумагу из рук и растерянно кланяется.

— Простите, иш-каломте. Вы-то мне и нужны. Меня просили передать, что это срочно.

Служанка ещё раз кланяется и протягивает лист тебе. Ты разворачиваешь послание сразу, не сходя с порога, — и мгновение спустя искренне жалеешь об этом. Это утро действительно самое-самое в твоей жизни. Самое-самое паршивое.

У тебя в руках прошение об отставке за подписью Ич’ак-Балама.

 

 

Ошибка третья

 

Положение Йашмутуля становится всё более шатким. С одной стороны на него точит зубы Теотиуакан, обрастающий всё новыми союзниками, с другой наступает Кануль. И именно в это время ты понимаешь, что больше не можешь выйти на поле боя. Иш-каломте не имеет права отсиживаться в тылу во время войны. Значит, нужно искать защитников посильнее. Главное — помнить две вещи. Первая — дармовщины в политике не бывает. Вторая — держи уши и глаза открытыми, ведь союзников порой можно найти в самых неожиданных местах. Да, даже таких, как Пачан, в котором сложил голову твой отец.

Зал уже покинули все — даже дворцовую стражу К’инич-Татб’у-Холь5 отослал прочь. Я понимаю, что задерживаюсь гораздо дольше, чем допускают правила приличия и соображения безопасности. Но у меня остаётся ещё один вопрос — такой, который не терпит посторонних ушей. К сожалению, он же самый важный. К счастью, его время настало. Вот только стоит мне открыть рот, как я понимаю, что совершенно к нему не готова. Я ведь в гостях, на чужой территории, да ещё и не могу предложить ничего дельного. Как выразиться, чтобы не обидеть хозяина?

Пока я лихорадочно подбираю слова, царь Пачана догадывается, что что-то не так:

— Вас что-то смущает, Иш-Йок’ин?

Я уже была готова заговорить, но внезапный вопрос начисто сбивает с толку.

— Да... То есть нет. Я просто не понимаю... Почему вы... так ко мне отнеслись?

К’инич-Татб’у-Холь разворачивается и бодро шагает в мою сторону. Его губы искривляет ироничная усмешка, а в глазах загорается весёлый огонёк.

— Простите великодушно, Иш-Йок’ин, но... — он драматически вздыхает. — Возраст. Будь я хотя бы на десять лет моложе, с радостью предложил бы вам руку и сердце.

У меня едва не отвисает челюсть. К’инич-Татб’у-Холь известен много чем: дипломатическими навыками, военными победами, удивительным сочетанием смелости и рассудительности. Но уж точно не дурацким чувством юмора. Ему известно, что мой второй муж погиб не более месяца назад при крайне загадочных обстоятельствах. Я лично руковожу расследованием и уже подозреваю, что здесь не обошлось без наших общих врагов. Впрочем, сейчас напоминать об этом излишне.

— Благодарю, но считаю достаточной ту помощь, которую вы предложили мне ранее. Впрочем, о ней я и хотела поговорить.

— Внимательно вас слушаю.

— Зачем вы предлагаете мне военный союз? Мне, кровожадной...

— Какие глупости, — фыркает пачанский владыка. — Вы лишь делаете то, что должны.

— Отравительнице...

— Я не имею привычки верить сплетням и слухам. Тем более таким, за которыми торчат уши владыки Запада6.

— Стерве, не ужившейся ни с одним мужем...

К’инич-Татб’у-Холь смущённо прокашливается.

— Не сочтите за дерзость, но я наслышан об обоих ваших супругах и считаю, что ужиться с ними могла бы только мёртвая женщина.

Я спешно прикрываю рот рукой и фыркаю в ладонь, не в силах сдержать внезапный смешок.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо говорит К’инич-Татб’у-Холь. — Зачем такому человеку, как вы, грызть себя? Лучше погрызите вон тех лепёшек, — кивает он на остатки пиршества.

По его взгляду видно, что это — не простой жест вежливости, и я послушно сажусь обратно. Выбираю лепёшку, накладываю на неё острый соус и неспешно запиваю прохладным шоколадом. Когда нёбо успокаивается, я вновь смотрю в глаза К’инич-Татб’у-Холю и продолжаю:

— Хорошо, допустим. Я не плохая, а кто думает иначе, тот агент владыки Запада. Но ведь я ещё и дочь человека, с которым воевал ваш брат.

Мой собеседник заметно мрачнеет. Несколько шагов — и он оказывается совсем рядом, а затем садится. При желании я могла бы дотянуться до него рукой.

— Я отлично помню ту войну. За кое-что из того, что тогда натворил брат, мне стыдно до сих пор. Стыдно до такой степени, что я до сих пор не нашёл в себе сил перед вами извиниться.

У меня перехватывает дыхание.

— То есть вы предлагаете мне союз... из жалости?

— Почему же? — вскидывает брови К’инич-Татб’у-Холь. — Скорее наоборот.

— Как это понимать?

Он вздыхает.

— Год назад у меня умерла сестра.

— Соболезную, но...

— Не стоит. Я уверен, что на том свете ей ничуть не хуже, чем было на этом. По сути, у неё здесь не было никого, кроме меня.

Я чувствую, как мои брови начинают ползти вверх. Как царская дочь в таком месте, как Пачан, может быть никому не нужной?

— Она просто... была другой. Слишком особенной.

Тут я начинаю догадываться, в чём дело, хотя всё ещё не понимаю, какое отношение это имеет к нашему союзу. «Иными словами, калекой», — думаю я, но не решаюсь произнести это вслух: уж слишком много тепла в голосе К’инич-Татб’у-Холя. К тому же он после недолгой заминки продолжает рассказ:

— Она как бы жила в своём мире, по своим правилам. Почти не разговаривала и почти не слушала, когда заговаривали с ней. Могла взять в руки ядовитую змею и проплакать полдня, услышав резкий звук. Её за глаза и в глаза называли дурочкой, а она сама выучилась грамоте и каллиграфии. Брат, как понял, что она пишет лучше него, начал ей завидовать и делать всяческие пакости. Отцу на всё это было наплевать, пока она не выросла. Тогда её отослали в книжную мастерскую — лучшую в Пачане. И там она была лучшим писцом. Пока не началась война.

Пачан воюет едва ли не больше, чем живёт мирно, но К’инич-Татб’у-Холю не нужно объяснять, какую войну он имеет в виду. Я уже готовлюсь услышать нечто из ряда вон выходящее, но тут он останавливается и тихо вздыхает.

— Ваш отец тогда проявил себя как достойный противник, но... Иш-каломте, вы готовы услышать нечто неприятное о значимых для вас людях?

— Я постоянно слышу что-то неприятное о себе, а значимее для меня нет никого, — тут уже сдерживает смех К’инич-Татб’у-Холь. — Продолжайте.

— Мастерская стояла на отшибе, лес был совсем рядом. Моя сестра регулярно ходила туда за ингредиентами для красок. Она редко подчинялась чужой воле, так что продолжала ходить в лес, даже когда работникам мастерской приказали не выходить за ограду. В лесу её нашёл отряд йашмутульских воинов и...

К’инич-Татб’у-Холь многозначительно замолкает. Я сразу понимаю, к чему идёт дело, и вздрагиваю. Он замечает это и быстро продолжает:

— Нет, худшего не случилось. Сестру вскоре увидел ваш отец. Узнав, что его воины надумали воспользоваться беззащитной девушкой, Чак-Ток-Ич’ак пришёл в ярость. Те воины понесли самое строгое наказание, а к моей сестре он приставил охрану. И лишь через несколько дней узнал, кто она такая.

Я подозревала, что для безумной царевны эта история кончится хорошо, но всё равно чувствую, как моё тело расслабляется, а с груди будто падает тяжёлый камень. Моё лицо расплывается в улыбке — по-детски широкой, радостной и беззастенчиво глупой. В это мало кто поверил бы, но я помню то время, когда отец был жив. Тогда он был для меня солнцем, идеалом, и я не могла себе представить, как к нему можно относиться иначе. Тогда над этим все посмеивались, а сейчас я понимаю, что, по сути, не ошибалась.

— Иш-Йок’ин, я склонен судить о вещах и людях сам, а не полагаться на слухи и сплетни. За вами я слежу уже давно и знаю: вы очень похожи на своего отца. Как можно остаться в стороне, когда вам угрожает настоящая опасность?

Эта история не идёт у тебя из головы даже после возвращения в Мутуль, одновременно вызывая гордость и стыд. Гордость за отца и стыд за себя. По крайней мере однажды Балам не солгал тебе: отец действительно был героем. Настоящим героем. А ты что такое? Совершила хоть раз в жизни нечто подобное?

Нет, отец был не просто героем. Он ещё и понимал, что в жизни действительно важно. Ты же поняла это только сейчас — слишком, слишком поздно.

 

 

Ошибка четвёртая, она же — вовсе не ошибка

 

Я уже забыла, каково это — быть обычным человеком. И пока мне кажется, что быть им замечательно.

Солнце ярко освещает широкую площадь — массивные каменные плиты под ногами у собравшихся, сотни людей, стоящих по краям, и богато одетую пару в самом центре. Именно эти двое — герои сегодняшнего дня. Мы никогда не были по-настоящему близки, но сегодня я по-настоящему за них рада.

Брат склонил голову в ожидании царской короны. Вид у него подчёркнуто смиренный, но я знаю, что он давно считает корону Йашмутуля своей по праву рождения. И я не могу сказать, что он совершенно неправ.

Иш-Йоль-Ч’ен стоит перед ним. Не нужно вглядываться в лицо мачехи, чтобы знать: её глаза сияют чистым, ничем не омрачённым счастьем. На собственный статус ей всегда было наплевать, зато о воссоединении с сыном она мечтала годами. И, конечно, она не может не гордиться своим мальчиком, который уйдёт с этой площади новым царём Йашмутуля. Она не хуже меня знает, что он этого достоин.

Мы с братом начали переписываться на эту тему задолго до моего отречения — тогда, когда я впервые осознала, что у меня нет сил на поиски третьего мужа. За некоторые идеи — например, за то, что он нёс о женщинах в политике, — его мучительно хотелось стукнуть. Но я не знаю, где ещё можно найти человека, который смог бы лучше воплотить в жизнь мои планы. Те планы, на которые у меня уже нет сил.

Я так старалась перехитрить всех на свете, что в итоге перехитрила саму себя. Пыталась защититься от отравителей и угробила здоровье. Пробовала устроить личную жизнь своими силами и разуверилась в любви окончательно. Стремилась защитить свою страну и перестала понимать, кто ей друг, а кто — враг. Считала себя умнее всех и наделала множество ошибок, которых мне уже не исправить. Воистину самое лучшее, что я могу сделать теперь для Йашмутуля, — позаботиться о себе.

Мы с братом уже договорились о том, как будем жить дальше. Он становится царём на следующий день после моего отречения, а я тихо, незаметно переселяюсь в деревню — достаточно далеко от столицы, чтобы меня не узнавали без регалий, но не в такую глушь, чтобы там не нашлось просторного каменного дома, достойного знатной дамы. Получаю хорошее содержание, управляю слугами и ни под каким предлогом не вмешиваюсь в политику.

Пока я думаю о будущем, толпа на площади начинает ликовать. Сфокусировав взгляд, я вижу, что Иш-Йоль-Ч’ен опустила корону на голову брату. Отныне и вовек он для всех Вак-Чан-К’авиль. А что я? Я буду просто человеком. Буду свободной. Буду собой.