Actions

Work Header

За тебя

Work Text:

20 лет назад

Пороги, ступеньки, просто торчащие камни. Толпы людей, целые леса человеческих ног.

Тебе среди всего этого не место. Главная площадь города Мутуля не приспособлена для таких, как ты, — во всяком случае, без сопровождения. Потому что ты не человек. Пока ещё не человек.

Ты — живой мячик, маленький комочек плоти, который гонит вперёд одна-единственная мысль...

...И как только ты выбегаешь из толпы, видишь перед собой свободное пространство, а за ним — очередной поток людей, эта мысль вырывается из тебя с криком «Папа!».

Тебе не нужно долго приглядываться ко вновь прибывшим, чтобы понять: с ними тот, кого ты ждала всё это время. Но стоит тебе остановиться, как твой радостный крик застывает в горле и во рту противной холодной жижей.

Ты ошиблась. У них папины военные регалии, но самого папы с ними нет. Как так?.. Прежде чем ты успеваешь хотя бы предположить, что могло случиться, тебя подхватывают в воздух большие сильные руки.

— Юная госпожа, я понимаю, что это нелегко, но держитесь.

Ты узнаёшь его по голосу, не оборачиваясь. Дядя Балам1. Тебе постоянно напоминают, что вы с ним обручены, но ты плохо понимаешь, что это значит. Знаешь только, что из-за этого он почему-то обязан тебя защищать. Ещё ты знаешь, что он — герой. Это значит, что его обязанность — вообще защищать Мутуль. И папу. И ходить на войну. А в этот раз он остался дома и... и не защитил папу? Потерял где-то по дороге или как?

— Вы дочь героя. Это не только повод для гордости, но и серьёзное бремя. Ваша обязанность — вести себя достойно даже в таких ситуациях. Особенно в та...

Ты, не дослушав, со всей силы пинаешь Балама наобум. Чувствуешь, что попадаешь по больному месту, но он тебя удерживает и продолжает как ни в чём не бывало:

— Пойдёмте, юная госпожа, нам предстоит сложный разговор...

Удивляться нечему: он же герой. Герой — значит, захватил в плен много врагов. Что ему стоит сгрести в охапку и удержать маленький комочек плоти? Вот только ты уже не можешь остановиться и не думаешь ни о чём, кроме одного:

— П-пусти меня! Хочу к папе!

Теперь ты брыкаешься обеими ногами, вертишься и вырываешься из его рук, словно котёнок ягуара из зверинца. Котёнок шкодливый и постоянно за это получает. Получишь за всё это и ты.

Как бы ты ни кричала, сколько бы ни лупцевала дядю Балама, он всё-таки уносит тебя прочь. Ты снова оказываешься во дворце. Всхлипываешь несколько раз при тёте Иш-Йоль-Ч'ен2. — и она бьёт тебя по лицу, украдкой, так, что никто не видит. Как это ей удаётся, ты не знаешь и знать не хочешь. Бьёт она больно, до звона в ушах, поэтому ты замолкаешь.

Тогда тебя ведут в зал, в который до сих пор не пускали. Там собираются взрослые, и говорят они о взрослых вещах, но ты пытаешься их понять.

Они говорят о войне на западе. О том, что делать дальше. А самое главное — говорят о папе. Говорят, что он был героем. Ты не выдерживаешь и спрашиваешь, когда он вернётся.

— Юная госпожа, — отвечает Балам, хотя спрашивала ты не его, — он не вернётся. Он ушёл туда, откуда не возвращаются.

До тебя не сразу доходит, что он имеет в виду. Но зато когда до тебя доходит...

Сначала кричишь ты. В рот норовят затечь то слёзы, то сопли, голос постепенно хрипнет, а воздуха в лёгких всё меньше, но ты не останавливаешься. Ты не понимаешь, не хочешь понимать, просишь, требуешь, горюешь... А потом начинают кричать на тебя.

Балам снова пытается что-то от тебя требовать. Тётя Иш-Йоль-Ч'ен заламывает руки и жалуется, что на неё оставили полоумного ребёнка. Ты ненадолго останавливаешься, хлопаешь глазами и спрашиваешь, как это — полуумная. Тётя снова бьёт тебя по лицу — правда, теперь ещё называет тебя соплячкой, требует замолчать и делает это при всех. А хуже всего то, что никто не возражает.

Мгновение спустя Иш-Йоль-Ч'ен вскрикивает и начинает рассматривать ладонь. Ты её оцарапала, хоть и сама не знаешь как. Она тоже начинает плакать и называть тебя словами, которых ты не понимаешь. И тут начинают кричать и ругаться все — правда, вовсе не на тётю с её непонятными словами. Дядя Балам слушает всё это с виноватым видом, пожимает плечами и молча закидывает тебя на плечо. Хватка у него такая же крепкая, как всегда, а ты больше не вырываешься, поэтому он быстро относит тебя на другой конец дворца и сдаёт няне. У няни красные глаза — можно подумать, что она плакала, как сейчас плачет Иш-Йоль-Ч'ен.

— Теперь у тебя будет время подумать о своём поведении. Может, научишься не позорить отца, — говорит Балам и уходит.

В следующий раз ты выйдешь из женского крыла дворца три года спустя.

 

17 лет назад

Иш-каломте3.

Царица. Глава своего народа. Его заступница перед богами. Военачальница. Та, кто ради благополучия своих подданных не убоится ни вражеского оружия, ни острого шипа агаты или жала морского гада. Та, кто ведает делами царства и руководит советом мудрейших.

С сегодняшнего дня в Йашмутуле это ты.

Всё это верно и в то же время нет.

Сегодня на тебя водрузили тяжёлую корону — не ту, что принадлежала твоему отцу, но очень похожую, — при тебе помолились богам, не поскупившись на жертвы, и произнесли несколько речей, которые, может, и звучали красиво, но тебе показались страшно нудными. Неужели именно это делает тебя настоящей правительницей? Ты думаешь, что нет. Так и оказалась здесь, на широкой утрамбованной площадке неподалёку от дворцового квартала. Здесь учатся военному делу мальчики из благородных семей Мутуля — и ты. Прежде чем Балам — теперь уже твой муж и опекун — на это согласился, тебе пришлось устроить несколько истерик и целый день отказываться от еды. Но даже после этого тебе поставили три условия. Заниматься в мальчишеской одежде. Не вспоминать на занятиях, кто ты такая. Не бить первой, если не прикажет кто-то из старших.

Сейчас на тебе точно такая же набедренная повязка, как и на всех мальчишках вокруг. В начале занятия ты представилась просто как Иш-Йок'ин, и именно так тебя зовут наставник К'инич-К'ук' и мальчики, хотя все они, конечно, были сегодня на коронации. Но стоит только наставнику отлучиться, как ты находишь на свою голову другие проблемы.

— Тупой иностранец!

— Дикарь немытый!

— Даже говорить нормально не умеешь! Заладил: «Не понимать, не понимать»!

— На кой хрен тебе учиться ближнему бою? Вали домой и сиди в своей крепости!

Повернув голову на голоса, ты видишь, как немного в стороне собирается целая толпа из мальчишек. Тебе даже не нужно вспоминать, как учительница рассказывала тебе о далёких крепостях миштеков, чтобы догадаться: костерят сейчас одного из народа облаков.

Иногда, чтобы получить прозвище, достаточно одного взмаха руки, одного невзначай брошенного слова. Именно это случилось с Не-Понимать. Просто замялся, отвечая на вопрос наставника, запутался в чужой для себя грамматике — и всё. Отныне и навеки он — Не-Понимать. Прозвище кажется тебе дурацким, но ты почему-то осознаёшь, что здесь ничего не попишешь: это на всю жизнь. Как стал сегодня Не-Понимать, так и помрёт им. А судя по тому, как толпа вокруг иноземного гостя втягивает в себя всё новых мальчишек, это может случиться очень скоро.

Ты быстро следуешь за оставшимися мальчиками, а затем пробираешься внутрь круга. Как раз вовремя: едва ты оказываешься рядом, Не-Понимать толкает высокий худой мальчишка. О нём ты помнишь только то, что его зовут К'ан-Читам и он — жутко вредный сын твоего первого министра.

Ты хватаешь задиру за плечо и пытаешься развернуть лицом к себе.

— Прекрати!

— А то что? — фыркает К'ан-Читам, повернувшись к тебе сам.

— А то я... а то мы будем драться!

Слова вырываются раньше, чем ты успеваешь их осмыслить, но ноги срабатывают ещё быстрее. Ты внезапно понимаешь, что уже стоишь рядом с Не-Понимать. Слегка отодвигаешься в сторону — и вы становитесь спиной к спине.

Ты — иш-каломте, Не-Понимать — твой будущий воин. Ты не можешь допустить, чтобы кто-то делил твоих подданных на сорта, тем более сейчас, когда Йашмутулю так нужны умелые воины... А если судить по сегодняшнему занятию, Не-Понимать — самый умелый изо всех вас.

И как ты раньше не догадалась? Зависть, это всё зависть. Тебе она, как обычно, не страшна, а смешна, зато Не-Понимать напуган так, что ты чувствуешь это спиной. Ты не глядя тянешься к его ладони, чтобы быстро пожать ему руку. Это твоё царское обещание — молчаливое, чтобы никто не заметил, как ты нарушаешь правила.

Звуки шагов. Перед тобой снова оказывается К'ан-Читам. Теперь он уже толкает тебя.

— Я не прекратил! Будешь драться?

Ты молча становишься в стойку, которую несколько раз видела в кулачных боях. Что делать дальше, ты, конечно, понятия не имеешь: в женском крыле дворца драться не учат. К'ан-Читам хохочет. Ты выпрямляешься. Он фыркает, прикрыв рот ладонью. Наверное, думает, будто ты размазня — не просто не умеешь драться, но ещё и не хочешь. А что, если...

Ты подскакиваешь (проклятье, какой же он длинный!) и бьёшь его кулаком в лицо.

Площадка наполняется воем. К'ан-Читам ревёт, как маленький... от одного удара? От удара девчонки, которая полжизни не выходила из своего дворца? Ты недоумённо моргаешь — сначала на него, а затем — на наставника. За воплями пострадавшего никто и не услышал, как на площадку вернулся К'инич-К'ук'.

— Наставник, — шмыгает носом К'ан-Читам, — она меня ударила!

Он уже убрал с лица руку, и теперь всем видно: у него кровь. И на лице, и на ладони. Прикусил, что ли?

К'инич-К'ук', должно быть, приходит к тому же выводу: качает головой, прикладывает ладонь к лицу и, не переставая качать головой, стонет голосом пьяного тапира.

— Одно и то же, вечно одно и то же... Невозможно... Вас невозможно оставить одних, чтобы...

— Наставник, он оскорблял нашего соученика.

К'инич-К'ук' отрывает руку от лица.

— Они все его оскорбляли. Называли... дикарём, — ты морщишься: это слово тебе совсем не по душе, — и требовали от него куда-то вернуться, хотя он — такой же подданный Йашмутуля...

— Всё, понял, — твёрдо говорит наставник. — Ты-то, надеюсь, его не оскорбляла?

— Нет, — наконец-то подаёт голос Не-Понимать.

— Вот и славно. А сейчас марш в арсенал, оба. Вы наказаны.

У тебя отвисает челюсть: К'инич-К'ук' показывает на тебя и Не-Понимать.

— Ты, — обращается он лично к Не-Понимать, — как придёшь, попроси веник. А ты, — поворачивается к тебе, — спроси, сколько воды нужно, и принеси столько, сколько попросят.

— Но...

— Живо. Или вы считаете, что этого мало?

Следующие несколько часов вы с Не-Понимать не успеваете даже перекинуться словом. На вас сваливают всё: сухую уборку, влажную уборку, набор воды, выпекание маисовых лепёшек... Когда к вам присоединяется К'инич-К'ук', у тебя гудят все конечности, живот болит от голода, а в ушах стоит едва слышный шум.

— Наставник... за что... мы... наказаны? — едва выдаёт Не-Понимать.

— А это не наказание. Вы ещё наказаний не видели, — беззаботно отвечает наставник. — И дай Кавиль4, чтобы не увидели. А я сейчас этому способствую. Пойдём сядем.

Он кивает на каменную лавку посреди дворика. Ты и Не-Понимать из последних сил плетётесь следом, а когда вы садитесь, не веря своему счастью, он начинает:

— Вы ещё слишком малы, чтобы это понимать, но... Я знаю, что ты даже не помнишь Юкуньюдауи5, — вы с Не-Понимать удивлённо поднимаете брови: наставнику идеально даётся миштекское название6, — но для местных ты всё равно иностранец, кем бы себя ни считал. Тебе всегда нужно будет делать вдвое больше, чем остальным. И чтобы завоевать признание, и чтобы избежать наказания.

— А мне? — неизвестно зачем спрашиваешь ты.

— А тебе — втрое. Втрое больше, чем остальным. Ты знаешь почему, иш-каломте.

В устах К'инич-К'ук'а твой титул сейчас звучит почти как прозвище. Такое же издевательское и такое же дурацкое, как Не-Понимать.

 

13 лет назад

День сегодня отличный.

Сегодня ты впервые в жизни обозвала тётю Иш-Йоль-Ч'ен сукой и неизвестно в который раз напомнила ей, как и почему она здесь оказалась. Стражники за порогом в очередной раз услышали всё, но виду не подали.

Ещё ты победила в нескольких тренировочных боях, и каждый из них видел Ич'ак-Балам. Вспоминая об Ич'ак-Баламе, ты невольно улыбаешься: вот уж у кого всё хорошо! Выучил йашмутульское наречие, мальчишки перестали задирать, а о дурацком прозвище уже давно никто не вспоминает. Настоящее его имя так никто и не смог произнести, так что приходится звать его по-нашему, но он вроде бы не обижается. Не обижается и К'ан-Читам на то, что его регулярно побеждает чужеземец, да ещё и простолюдин — купеческий сын, которому предложили учиться с вами после жёсткого отбора.

У тебя, впрочем, тоже всё хорошо... Было. До этого момента. Кто может сказать, что у него всё хорошо, когда приходится изображать веру в то, чего нет?

В руке у тебя — шип морского гада7. Твоё маленькое завоевание. Ты всегда хотела сделать это именно таким шипом, как делают взрослые, настоящие правители. Как делали твои предки. Балам — теперь уже твой муж и главный опекун — до последнего пытался навязать тебе вместо этого какую-то колючку с куста, нёс сопливую околесицу о маленьких пальчиках. Иш-Йоль-Ч'ен была суровее: напоминала, что ты не мужик, а один раз даже влепила затрещину. Чтобы они передумали, тебе пришлось ненадолго исчезнуть — спрятаться в кладовой на полдня и всю ночь, — а затем явиться к завтраку с таким видом, словно ты спокойно поспала в своей постели и ноги у тебя не отваливаются.

Вокруг тебя — жители Мутуля. Те, ради кого всё это и затевается.

Ты постоянно слышишь о том, что без божьей милости правителю не удержаться на троне, а главное — не выполнить обязательств перед народом. Божьей милости не видать без жертв, без крови, боли, риска занести в кровь заразу и помереть страшной смертью, как тот мальчик (сколько лет прошло, а ты до сих пор вздрагиваешь, как только это вспоминаешь). Ты уже три года как на троне, но сегодня пустишь себе кровь в первый раз. Многие — особенно первый министр — до сих пор сомневаются, что это тебе нужно. «Ей же девять лет, она такая маленькая!» Стоит тебе об этом вспомнить, как твои губы искривляет усмешка. Ага, как замуж, так не маленькая, а как сделать что-нибудь действительно полезное, так маленькая. Ну ничего, ты им покажешь, прямо сейчас покажешь... Лишь бы никто не догадался, что у тебя сейчас на уме.

Перед тобой — бог. Сак-Хиш-Мут, давний покровитель Йашмутуля. А точнее, его изваяние. Проблема для тебя именно в нём. Что бы там ни думал народ, что бы ни говорили жрецы, как бы тебе ни мыли мозги наставники, ты ни капельки в него не веришь. А с чего тебе — да и вообще любому здравомыслящему человеку в Йашмутуле — верить в богов? Ты с тех пор, как заинтересовалась государственными делами, только и слышишь, что о неудачах Йашмутуля. Те напали, эти облапошили, очередные союзники предали, ещё один вассал удрал под руку теотиуаканцев... Если на свете есть Сак-Хиш-Мут, то куда он смотрит? Ему что, мало крови, которую каждый день жертвует Балам как твой соправитель? А если он отошёл от дел, почему его место не спешит занять никто из других богов?

Ты бы с удовольствием высказала это в лицо любому взрослому — хоть жрецам, хоть К'инич-К'ук'у, хоть Иш-Йоль-Ч'ен. Лишь бы быть уверенной, что тебя выслушают и поймут. Да вот беда: ты уверена, что тебя не поймут, а может, и не выслушают до конца. Что же с тобой сделают вместо этого, ты и думать боишься.

Жалеешь ли ты о крови, которую сейчас прольёшь? Нет. На тебя смотрят Балам, Иш-Йоль-Ч'ен, мальчики с тренировочной площадки во главе с К'инич-К'ук'ом... И вместе с ними, наверное, весь Мутуль. В отличие от тебя, они верят. Они надеются. Верят не только в Сак-Хиш-Мута. Надеются не только на Сак-Хиш-Мута.

Поднеся шип к самой ладони, ты пользуешься тем, что твоего лица никому не видно за изваянием, и говоришь — нет, произносишь одними губами:

— Здравствуй, дорогой несуществующий боженька.

А затем вспоминаешь одну из любимых фраз К'инич-К'ук'а:

— Жри, не обляпайся.

Сначала тебе просто больно. Потом — ужасно больно. Но этого не видит никто. Сак-Хиш-Мут — и тот бы ничего не заметил, существуй он на самом деле.

 

7 лет назад

Хотя время ещё вовсе не позднее, ты лежишь в тёмной комнате, свернувшись калачиком на какой-то потёртой циновке. Пробовала лежать в гамаке, но он быстро начал действовать тебе на нервы. Качает, как маленькую, а ведь ты уже взрослая. Взрослая, несмотря ни на что.

Ты вспоминаешь, что сейчас должна бы находиться в совсем другом месте, в совершенно иной обстановке. Тебе становится стыдно, и стыд обжигает глаза слезами — мелкими, жалкими и в то же время злыми. А когда ты вспоминаешь, почему всё вышло иначе, от стыда хочется завыть в голос.

В этот день должно было состояться твоё посвящение. Посвящение наравне с юношами-воинами, теми самыми, с которыми ты обучалась десять лет. Иш-каломте на равных с новым поколением защитников Йашмутуля — народ будет в восторге! Но поучаствовать в торжествах и последующем празднике «для своих» тебе разрешили неохотно, а потом всё время напоминали об условиях. Не напиваться, не давать парням забыть, что теперь ты — их командир, следить за состоянием одежды и причёской, да и вообще вести себя прилично. Впрочем, слушать брюзжание взрослых тебе было некогда: ты готовилась. Знала, что на этой церемонии от вас практически ничего не потребуется, и всё же относилась к ней не менее серьёзно, чем к бою — даже не тренировочному, а всамделишному. Подбирала сочетание мужской и женской одежды для парадного наряда, бегала по дворцовым кладовым, проверяя, достаточно ли вкусностей выделено на праздник, разучивала коротенькую речь... А сегодня всё пошло прахом.

Ещё на выходе из комнаты тебя перехватил Балам. Ты пыталась вырваться, но он был непреклонен: «Никуда ты не пойдёшь. Не допущу, чтобы моей жене лезли под юбку... всякие. Особенно иностранцы». Твоих друзей сложно назвать образчиками добродетели, но ты в жизни бы не подумала, что их можно обвинить в таком. И зачем он особо выделил Балам-Ич'ака? Не успела ты открыть рот, чтобы возразить, как Балам втолкнул тебя обратно и...

Тут у тебя перехватывает дыхание. Ты понимаешь, что это могло случиться и раньше. Что это рано или поздно должно было случиться и что потребность в наследниках для этого дела важнее, чем твои пожелания. А может, вообще надо радоваться, что это случилось только сейчас: тебе по крайней мере не было больно... Почти.

Но ты ничего не можешь с собой поделать. Внутри как будто что-то сломалось, а теперь пытается срастись и не может. «Вот твоё посвящение», — бросил, уходя, Балам, но ты всё равно чувствуешь себя маленькой, жалкой и неполноценной, хуже, чем до... до того, как это случилось. А может, этого он и хотел?

Шмыгая носом, ты не слышишь, как в комнату кто-то входит, а потому испуганно дёргаешься, когда тебе на плечо ложится человеческая рука. Лишь развернувшись и немного подумав, ты понимаешь, что бояться почти нечего: это Иш-Йоль-Ч'ен.

— Не бойся, — говорит мачеха, а затем убирает руку.

Ты расслабляешься и перекатываешься назад. Позлорадствовать пришла? Не тут-то было! Сегодня эта сволочь ничего не добьётся, даже слёз твоих не увидит.

Но тут Иш-Йоль-Ч'ен... ложится рядом. Кажется, прямо на голый пол.

— Я с тобой немного побуду. Можно?

У тебя удивлённо поднимаются брови: тебе послышалось или она действительно просит у тебя разрешения на что-то? Впрочем, разрешения она не дожидается.

— Прости, доченька, — шепчет Иш-Йоль-Ч'ен. — Я всё слышала. Прости...

— За что тебя прощать? — снова шмыгаешь ты носом. — Ты же не...

— Я. Всё. Слышала, — твёрдо, с расстановкой, произносит мачеха. Затем её голос смягчается: — Я же могла его остановить. Зря ты всё детство бегала с мальчишками. Иначе знала бы, на что способны женские хитрости, и сейчас не делала круглые глаза. Я могла вмешаться... и не вмешалась. Не знаю, что на меня нашло. Словно паралич какой-то. Прости.

Ты молчишь. А что тут, собственно, можно добавить? Однако Иш-Йоль-Ч'ен ещё есть что сказать, и она долго шепчет о том, как хотела тебе помочь, пыталась тебя оберегать, наставлять, делать для тебя хоть что-нибудь, но в итоге вечно всё портила. Как она тебя любит, какая ты на самом деле замечательная, какой ты маленький оцелотик и ещё много разных нежных глупостей или глупых нежностей8. Пока мачеха повторяет всё это на разные лады, ты засыпаешь.

Наутро мачехи в комнате не обнаруживается, зато на низеньком столике ты видишь сложенный лист бумаги. Письмо? Документ? Ты подходишь к столику, разворачиваешь бумагу и...

На внутренней стороне листа значится: «Ты прошла посвящение десять лет назад. Не веришь? Спроси Ич'ак-Балама».

И подпись. То есть подписи. Много подписей. К'инич-К'ук', а затем... Затем тебе перехватывает дыхание. Под посланием подписались все, кто вчера проходил церемонию.

 

Полгода назад

Ты в очередной раз качаешь головой, не отрывая лица от ладони.

— О боги... До сих пор не могу в это поверить. В голове не укладывается.

— У меня тоже не укладывается, — спокойно отвечает Ич'ак-Балам. Ты понимаешь, что невозмутимость в его голосе напускная: на самом деле всё это ранит его не меньше, чем тебя.

Нельзя сказать, что у тебя оставались какие-то иллюзии насчёт Балама. Но тайные переговоры с теотиуаканцами — это слишком даже для него. А ещё меньше верилось в то, что его могли заинтересовать такими условиями: в переписке, на которую ты случайно наткнулась, говорилось о сущих мелочах в обмен... да, в общем-то, на постепенную сдачу всего Йашмутуля. И этот человек будет говорить, что у тебя нет ни ума, ни чувства собственного достоинства?

— Иш-Йок'ин, надеюсь, ты понимаешь самое главное? — Ич'ак-Балам резко переходит на миштекский. Значит, сейчас прозвучит нечто действительно важное.

— Что у меня под носом... мою родину продают? Но я же уже говорила... — начинаешь ты, тоже перейдя на миштекский, и замолкаешь: чувствуешь, что тебе не хватит словарного запаса.

Тем временем Ич'ак-Балам вздыхает и закатывает глаза:

— Не-е-ет... Самое главное — это то, что твоей безопасности конец. Они прекрасно всё понимают. Ты — главное препятствие на их пути. Что бы ты ни придумала, в первую очередь береги себя.

— А толку? Не казнят, так отравят, словно крысу.

В глазах Ич'ак-Балама загорается странный огонёк.

— А если не отравят?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же знаешь, как можно избежать отравления?

— Угу. Давать пробовать еду и питьё рабам, — ты вздрагиваешь, — противоядия...

Ты на мгновение замираешь. В голове всплывает полузабытый урок из детства. «Иногда противоядием может быть сам яд», — вещает домашняя учительница. Ну конечно!

— Слушай, Ич'ак-Балам, ты гений, — медленно произносишь ты.

Несколько минут спустя вы снова сидите на том же месте. Только в руках у Ич'ак-Балама чашка с тёмной жидкостью. Сейчас ты впервые в жизни сознательно, по собственному желанию выпьешь яду. Отраву достал из отцовских запасов Ич'ак-Балам («Принцесса, мы чужаки, торгующие дорогими товарами со всего света. Для нас это обычная процедура, как завтракать по утрам»). Он же сейчас волнуется за вас обоих.

— Послушай, Иш-Йок'ин, я всё же считаю, что тебе необязательно это делать. То, что так делаем мы, ещё не значит, что...

— Ага, именно поэтому ты уже принёс чашку. Полную чашку.

Ич'ак-Балам следом за тобой опускает взгляд на руки и фыркает от смеха.

— Вообще-то, это вода — просто чашка тёмная, видно плохо. Чтобы растворить порошок. А то, что ты должна выпить, вот.

Юноша ставит чашку на пол и роется в небольшой сумке на поясе. Немного погодя в его руках оказывается и развязывается небольшой свёрток. Внутри свёртка лежит несколько щепоток порошка, который ты тотчас узнаёшь по цвету. Ты никогда не изучала медицину всерьёз, так что это намного больше говорит о предложенном яде, чем о тебе. Таким особ королевской крови обычно не травят — разве только тех... Тех, кого постоянно держат за дураков. Как тебя.

— Тейюси-Ньянья, — ты называешь Ич'ак-Балама его миштекским именем9, чтобы привлечь его внимание, — я не волнуюсь. Просто... не уверена, что достаточно хороша для этого. Предположим, я стану неуязвимой для ядов. И что это даст? Как это остановит то, что затеял Балам?

— Ты ещё придумаешь. Я в тебя верю, — заявляет Ич'ак-Балам и пожимает тебе руку.

— Тогда начнём, — снова переходишь ты на миштекский.

— Давай.

— В таком случае... — ты поднимаешь чашку и слегка машешь ею в сторону Ич'ак-Балама. — Твоё здоровье, Тейюси-Ньянья.

— Не-а, — качает он головой и улыбается, — твоё здоровье. Кстати, произношение у тебя хромает. Хорошее, но до сих пор хромает.

— Лады, — ты пожимаешь плечами и точно так же улыбаешься. — За наше здоровье и моё произношение.

 

Сегодня

— И зачем всё это? — интересуется Балам, скептически глядя на новенькую посуду, стоящую на столике между нами.

— Как это — зачем? — я демонстративно поднимаю брови. — Порадовать любимого мужа. Тебе уже давно пора расслабиться, не находишь?

— Не нахожу.

Я решаюсь рискнуть:

— Жаль. Это уже начинает сказываться на всём, что ты делаешь.

А впрочем, так ли уж рискнула я с этим замечанием? Как любит повторять К'инич-К'ук, лучший способ что-нибудь украсть — забрать это средь бела дня на видном месте, одевшись во всё самое яркое. Я улыбаюсь одним уголком рта. Бывший воспитатель знатной молодёжи и нынешний хранитель короны10 — казалось бы, последний, от кого можно ожидать таких аналогий.

— Например?

— Например... что угодно. Эта новая стела — поверь мне, откровенно лишняя. Эти ритуалы. Ты постоянно меня удивляешь, и притом удивляешь неприятно. Боюсь думать, что может быть дальше. Продашь всех нас теотиуаканцам?

Балам на мгновение отводит взгляд в сторону, но затем опять смотрит на меня и криво усмехается.

— Продать, конечно, не продам, но заключить союз мог бы.

Чистосердечное признание? Я на мгновение удивляюсь, но быстро вспоминаю, с кем разговариваю. Чего ещё ожидать от человека, который свято верит в себя и никогда не верил в меня? Моё лицо невольно кривится, но я не сдерживаюсь: пожалуй, недовольная гримаса сейчас вполне уместна.

— Союз? С теотиуаканцами? Ты их точно ни с кем не путаешь? Может, историю подзабыл? 11.

— А сама ты историю не подзабыла? — парирует Балам с таким видом, будто не сомневается: сейчас он загонит меня в угол раз и навсегда. — Может, тебе напомнить о твоём же прапрадеде?

— Зачем о нём напоминать? Он уже давно в Шибальбе12, а мы с тобой здесь. Я одна из вас...

Я готова продолжать ещё долго, но тут в комнату входят две служанки с высокими вазами. Новенькими, из того же сервиза, что и чашки. В одной плещется горячий шоколад.

— Можете идти, девочки, — ласково обращаюсь я к служанкам, как только они ставят посуду. Пока те удаляются, оцениваю их беглым взглядом. Крепкие, но совсем юные — в самом деле ещё девчонки. Не стоит их здесь задерживать. Иначе получится глупо: затеять авантюру ради будущего всех детей Йашмутуля, а затем втравить в неё двоих из этих самых детей.

— Всё для... любимого мужа, — обращаюсь я уже к Баламу, поднимая полную вазу, и начинаю переливать шоколад из сосуда в сосуд. — Не очень умного, но всё-таки любимого.

— Ты же терпеть не можешь шоколадную пену13, — внезапно замечает Балам.

— Зато ты её обожаешь. Кстати, с теотиуаканцами та же история, но моё мнение о них тебя, кажется, не заботит.

Прежде чем ответить, я освобождаю одну из ваз и отставляю её в сторону. Теперь в моих руках длинная палочка для размешивания шоколада. Пока я говорю, палочка описывает круги в полной вазе, время от времени постукивая об глиняные стенки. Процесс завораживает, и я едва не забываю, что меня ждут. Так, хватит, пены достаточно. Я быстро отливаю порцию шоколада в одну из чашек — большую, приземистую, скорее похожую на миску.

— Всё как ты любишь, — уверяю я, передавая чашку Баламу.

— Спасибо, дорогая, — умиротворённо отзывается муж. — А теперь ты.

— Что — «теперь ты»?

— Как это — «что»? Налей шоколада и себе. Или думаешь, что не заслужила?

Если честно, я до последнего надеялась этого избежать. Надеялась, что Балам ничего не подозревает и не заподозрит. С другой стороны, стал бы он так говорить, если бы в самом деле знал всё? Если бы, к примеру, знал, что я... готовилась?

Я тянусь за второй чашкой. Пены в ней оказывается меньше, чем в посудине Балама.

— Пей давай, — подгоняет он. — Ты просто молодая ещё, не научилась пить шоколад как следует. Не знаешь, чего себя лишаешь. А пена у тебя вот-вот исчезнет.

Я готовилась.

А ещё мне сегодня везёт.

С таким количеством пены, как в моей чашке, ещё можно примириться.

Я спокойно делаю немалый глоток.

— Хмельной. И с перцем, — комментирует Балам, пригубив свою порцию следом. Я киваю. Смесь алкоголя с перцем странным образом обостряет чувства и в то же время успокаивает.

Свои первые чашки мы пьём молча. Вторые — ворча на брошенные было темы, а затем окончательно перестаём себя сдерживать14.

Никогда бы не подумала, что обрадуюсь ссоре с мужем, но сейчас она лишь играет мне на руку. Я демонстративно наливаю остатки шоколада себе, а затем выхожу из комнаты с чашкой в руках. Стражники у входа не удивляются: они слышали если не всё, то уж точно почти всё.

Я знаю, что яд подействует не скоро, а в моём случае — ещё и не слишком сильно, поэтому не тороплюсь и попиваю шоколад на ходу.

Изображать удовольствие от напитка не приходится. Впервые за этот день я пью не по необходимости, а по зову сердца.

Пью за девочку, которая двадцать лет назад осталась одна. За ту, что потеряла веру в богов и людей, но упрямо отстаивала свои права на власть над людьми и связь с богами. За ту, что хуже всех на свете умеет выбирать друзей. За ту, которой одно короткое письмо может как подарить, так и отрезать крылья.

Всё это — ты. А ты — это я. И я больше не дам тебя в обиду.